— Юулло Хинт. Бывший «лесной брат». Отсидел свой четвертак, вернулся и тренируется.
— Националист?
— Да, бывший. Лесной бандит. К нему закон почему-то был весьма гуманным.
— А ты отсиди двадцать пять лет.
— По мне, они вообще жить не должны.
— Но это, Валера, не нам решать.
— А зря. Кстати, рейс твой через час.
Известие это ошеломило Наумова. Он же договорился с Леной.
— Не бледней. Она ждет у тира. Все условлено заранее. — Лицо Данилевского опять стало добрым и веселым. — Пошли, — сказал он.
Валера довез их в аэропорт и уехал, сказав на прощание:
— Тебя встретит Сытин.
Они остались вдвоем. Таяло время. Вот и посадку объявили. Лена поцеловала его и сказала:
— Жди.
И Олег пошел к самолету. Потом, уже в воздухе, он вспоминал ее слова:"
"«Я не знаю, как это случилось, но я не мыслю больше своей жизни без тебя».
Вспоминая ее слова, лицо, губы, Наумов все же чувствовал, что нечто злое и тревожное мешает ему, накатывается, заслоняя воспоминания о Лене. И опять он вспомнил лицо Хинта, и его твердую руку с пистолетом, и падающие мишени.
Да, так стрелять может только человек жестокий и хладнокровный. Человек, привыкший убивать.
И странная догадка начала зреть в нем. На даче он не нашел ни одного листочка, связанного с работой Бурмина о войне. И в повести не было конца, то есть главного. Он не знал и не видел войны. Он читал о ней, слушал рассказы людей воевавших, смотрел фильмы. Но она все равно постоянно была с ним. Потому что он отчетливо понимал, как беспощадно в памяти ломается время.
Значит, он пока шел по ложному следу. Давая врагу собраться, подготовиться, уничтожить улики и свидетелей. Олег даже застонал от этих черных мыслей.
— Что? Зубы? — заинтересованно спросил сосед.
— Нет, приснилось что-то.
— Бывает.
Но ничего, он пока потерял только пять дней. Только пять или уже пять. Это покажет время.