Фамилию где-то встречал. Кажется, в газете.
— Захарко ее вам не называл?
Александров посмотрел на Наумова, потом переложил ружье на край прилавка.
— Нет. Он вообще здесь разговаривал мало.
Олег поверил, принимая во внимание руку Александрова. Видимо, ладонь, сжатая в кулак, была ничуть не меньше боксерской перчатки.
— Значит, вы не согласились с предложениями Захарко?
— Вопрос чисто риторический. Последствия встречи являются ответом на него. Я вам так скажу, майор. Я где-то даже рад, что все так случилось. Прежний Александров остался в зале суда.
Олег не успел ответить, в тир вошел человек лет шестидесяти, седой, поджарый, с сухим, аскетическим лицом.
— Добрый день, — вежливо поздоровался он и положил на стойку два рубля.
Александров отсчитал пули.
Человек раскрыл портфель, вынул пневматический пистолет из тех, что когда-то давно продавались в спортивных магазинах.
Олег с интересом смотрел на этого человека. Как только он поднял оружие, лицо его помолодело, а глаза стали острыми, как кинжал, но вместе с тем в них жило странное ощущение отрешенности от сегодняшнего дня. Словно они видели что-то доступное только им.
Наумов повернулся к Данилевскому, ему хотелось высказать восхищение умением стрелка, и увидел, как у Валеры сжались губы, глаза словно для стрельбы прищурились, резко обозначились скулы.
— А вы все стреляете, гражданин Хинт? — резко сказал он.
— Да, гражданин милиционер. Тем более что я как член стрелкового общества имею право хранить дома пневматический пистолет.
— Я знаю. Не надоело стрелять-то?
— Нет.
— Вам уже за шестьдесят, а вы все тренируетесь.
— У меня был большой перерыв.
— Может быть, вы считаете, что суд был не прав?
— Во-первых, не суд, а трибунал. Во-вторых, я с вами не намерен обсуждать это.
— Я уж обещаю, что вам до смерти придется стрелять только в этом тире.
— Жизнь покажет. — Хинт вежливо поклонился и вышел.
— Гад, — зло посмотрел ему вслед Данилевский.
— Кто это? — удивленно спросил Наумов. Ему давно не приходилось слушать такой злой, недобрый разговор.