А когда я вылез, охнул в изумлении – он меня явно опознал.
– Здравствуйте, Семен Алексеевич, – громко сказал я. То, что старик плохо слышал, знал прекрасно, Семеныч как-то обмолвился об этом: мол, последствия контузии в германскую войну.
– Здравствуйте, товарищ Суворов, – ответил он, пожимая мне руку.
Мы стояли и рассматривали друг друга.
– Не нужно официоза, называете меня Севой, ваш сын Виктор Семенович именно так меня и называл…
«Но редко, я для него всегда был „командир“. Только пару раз он окликнул меня как все… только пару раз!»
– Хорошо… Сева.
Подтянув штаны с потертостями на коленях и оставив бадью, дед шустро засеменил валенками во двор, к стоявшей у яслей с соломой лошади.
Как и говорил Семен Алексеевич, машина неплохо уместилась во дворе, расчищенного места хватало впо-лне.
Пока загоняли «опель» и доставали из кабины и багажника вещи, разговорились.
В доме мне понравилось. Беленые известкой стены, чистые выскобленные полы. Большая печка на входе, на которой, судя по овечьей шкуре, спал Семен Алексеевич – я заметил, когда он снимал тулуп, овечьи ворсинки у него на спине.
Из кухни двустворчатая дверь вела в большую залу с круглой печкой для подтопки. Две комнатушки, отделенные от зала тонкой дощатой стеной. Печка стояла так, что грела и их тоже.
Еще раз осмотревшись, я сделал вывод, что тут живут довольно простые люди, колхозники, работящие. Нужды не было, но и достатка тоже особо не видать, хотя дом добротный. Война меньше года идет, не успели обноситься или распродать вещи. Посмотрел на гору подарков, сваленных в углу. Поинтересовался:
– Как у вас тут вообще? Не голодно?
Старичок хмыкнул. Деревня. Хотя продовольствие сдают как положено, выжить можно. Нормативы с трудом, но выполняют.