– на месте той чуть не убитой женщины может оказаться кто-то еще, а нам потом на том свете расхлебывать за свое молчание, - добавила я уверенно. Я планировала посадить мошенницу на всю жизнь.
— Я и несчастной ее не назову. Она словно наслаждалась этой игрой, будто дразнила Бога, будто говорила: «Смотри! Я и так могу. И что ты мне за это сделаешь?».
— Наш долг мы должны исполнить. Никакие сделки с совестью принимать не нужно, - Владимир очень тихо вошел в кабинет, где мы ожидали следователя, и буквально сказал то, что я хотела сказать.
Ольга посмотрела на него с интересом. Владимир тоже отметил девушку и чуть закашлялся. Я улыбнулась. Хорошая, наверное, выйдет пара, если сами того захотят.
— Я и не думал, что она такое может сотворить. Началось все с письма, которое она просила передать. А я забыл о нем. Приехал в Петербург из Верхнеуральска, забегался, а потом вот… узнал о случае с Петром. Когда он не вспомнил о жене, я вспомнил о письме! И тогда уже открыл его, не стесняясь. Там она писала некоему мужчине, имя которого в столице уж больно связано с долгами и прочими нехорошими делами.
Врачи говорили, что если память вернется через несколько лет, эти чувства, эмоции, пережитые им тогда, будут не яркими, а словно сном, увиденным когда-то давно. Он легко переживет это и смирится с правдой.
Марусю привели в кабинет двое мужчин. Она была такой же тонкой полупрозрачной нимфой, какую я увидела впервые в день их приезда с Петром в усадьбу. Единственное, выглядела она не такой холеной. Грязные волосы, хоть она и пыталась уложить красиво, блестели. Под ногтями виднелся коричневый ободок от грязи. А ее некогда шикарное платье с кружевом выглядело так, словно его пытались стирать в канаве.
Маруся не опустила глаз, а самое главное, даже не спросила о сыне. Хотя Ольга сообщила мне, что через месяц после моего отъезда мать ребенка появилась, чтобы занять денег.
Мы все прямо при ней рассказали о периоде ее жизни, который пересекся с нашей, о покушениях на Осипа. Все это время Маруся делала такой невинный вид, что мужчины, охранявшие ее, сводили брови, подозревая: все сказанное здесь — об этом хрупком светлом мотыльке, взгляд которого вызывает желание спасти, уберечь от беды — ложь и не более того.