Мастер боя

— А что будет после суперфинала? — вопросительно поднял брови Петр.

— Я думаю, поступят предложения, — попытался напустить тумана Бурнаш. — Такими не бросаются. Ты у нас авторитетно прорезал...

— Биться в «элите»? — в лоб задал вопрос Петр.

— Ну не знаю... Как правило, после сезона показавших себя бойцов приглашают сражаться в элитных боях. И лохов туда не берут.

— Острая нехватка кадров? — криво усмехнулся Петр. — Естественная убыль?

— Ну не знаю... Можно сказать и так, — пожал плечами Павел Иванович.

— А если я не захочу в «элиту»? — Петр испытующе посмотрел на Бурнаша.

— Смотря какие условия будут предложены, — ответил ему таким же взглядом Павел Иванович. — Есть предложения, от которых, в натуре, отказаться невозможно.

— Даже так? — улыбнулся Петр. — А если и они мне не подойдут?

— Пока об этом говорить рано. Вернемся к теме после суперфинала. Поступят предложения, тогда все и перетрем, — свернул разговор Бурнаш.

О будущем думать не хотелось. Даже о предстоящем бое за звание абсолютного чемпиона.

Его больше волновало прошлое. Петр систематизировал знания о себе, стараясь сложить их в единое целое. Однако общей картины не выходило. Контуры, наброски, отдельные мазки никак не желали сливаться в его настоящий портрет. Сознание не желало пробуждаться. А то, что оно выплескивало порой, не вызывало оптимизма. Иногда, смотрясь в зеркало, он даже ловил себя на мысли, что в нем отражается чье-то чужое лицо. Глупость, конечно, но именно она определяла внутреннее ""я"", а точнее — что его просто нет. Есть лишь Петр Алексеевич Романов, человек без прошлого и, возможно, будущего. Потому что без одного не может быть другого.

Почувствовав, что его затылка коснулась кошачья лапка, предвестник боли, Петр потянулся к куртке, в которой лежал анальгин. Он продолжал пользоваться им, хотя ему предлагали другие, более серьезные и современные средства. Да и приступы стали совсем редкими. Причем физические и нервные нагрузки, утомление не вызывали их прихода. Чаще боль накатывалась в покое, когда он пытался напрячь память.

Вот и сейчас мягкое прикосновение теплой шерстки к затылку просигналило о том, что она совсем рядом.

Зажав в руке упаковку с лекарством, Петр расслабил тело и попытался освободиться от мыслей. Ему это удалось. Биение вагонных колес отдалилось и стало больше похожим на шум волны, накатывающей на пологий песчаный берег. И боль то подкатывалась, готовая пронзить его мозг, то, ослабев, убегала от нервных окончаний.