Можешь поувольнять хоть весь персонал, но утром завтрак должен быть готов и быт налажен.
Та небрежность, с которой Игнат разрешает мне организовать быт, говорит о том, что если
Альбиночка и грела его постель, то этому бессердечному мужчине глубоко на нее наплевать.
Хотя…"
"Сейчас, когда смотрю на миллиардера, понимаю, что у него есть четкие рамки и градация. Думаю, прислуга — это не та женщина, с которой такой сноб, как Юсупов, будет спать.
Раньше мне казалось, что он человек чести и не мешает личные и профессиональные отношения.
Что у него есть принципы. Но любовница - воровка Константиновская —доказала обратное.
— На сегодня это все твои требования? - спрашивает иронично.
— Нет, - отвечаю твердо.
— Для моей новоиспеченной жены у тебя слишком много требований, не находишь? —вновь ирония, а я лишь качаю головой отрицательно.
— Нет, дорогой мой муж, всего лишь обсуждение сделки, на которую я иду, чтобы вынужденно перетерпеть тебя в своей жизни. Временно, конечно.
Вновь что-то в его глазах будто вспыхивает. Опасное. Яркое. Но я прогоняю страх, от которого у меня холодные мурашки по спине бегут.
— Итак. Я слушаю.
А я сжимаю руки в кулаки и произношу:
— Меня поселили в одной с тобой спальне, Игнат, но я скорее тебе горло перегрызу, чем лягу с тобой в одну постель!
После моей паузы воцаряется тишина. Воздух между нами можно ножом резать, напряжение зависает, и кажется, что сейчас Юсупов просто взорвется, набросится, скинет все со стола и опрокинет меня на него.
Не могу сказать, откуда берутся эти чертовы мысли, но ощущение именно такое, что прямо сейчас, в эту самую секунду, мы пройдем точку невозврата.
Игнат сжимает зубы, смотрит на меня так, что душа в пятки уходит, а я. я начинаю бояться того, что перешагнула какую-то грянь, зашла на тонкий лед, и вот прямо сейчас я погибну, утону, упаду, и вода сомкнется над моей головой...
Мы смотрим друг другу в глаза. Может, мгновение, а возможно, и вечность и там, в глубине двух немигающих янтарей, кажется, что пламя загорается, муж сжимает зубы, и на его щеках желваки акцентируются.
А у меня, кроме страха, в крови пробуждается кое-что еще, то самое, чего быть не должно, что я запретила себе испытывать по отношению к этому безжалостному предателю.
Но все же сладкое томление распространяется от живота по всему телу, и я на инстинктах, желая проявить свою силу, расправляю плечи и вскидываю подбородок.