Я ничем не ды… — он запнулся и чертыхнулся в воздух. — Ладно. Люблю спорт и, — отвернулся, — детей. Мечтал когда-то преподавать. Макс сто лет назад звал тренером в свой клуб, но не сложилось. А еще, — Лютый довольно уверенно поднялся на ноги, а я от неожиданности отклонилась. — Мне нравятся камни, — он порылся в кармане брюк, что висели на стуле, и показал мне кольцо. Бриллиант засверкал в лучах света. Мужчина подошел ближе, протянул руку и глухо сказал: — Позволишь?
— Лучшие друзья девушек, — пробормотала я и вложила пальцы в его ладонь.
Улыбку пугливо прогнала и добавила серьёзнее:
— Мне жаль, что твоя мечта не сбылась.
Я могла бы представить, как мужчина, что улыбался на семейной фотографии, был детским тренером, но вот Лютого в этой роли не видела. Когда он осторожно надел мне отобранное у бандитов кольцо, вздрогнула и, очнувшись от размышлений, спросила:
— А где твоё?
Лютый помялся и показал в сторону душа.
— На полочке. Снял, когда ополаскивался, — руку не отпускал, держал пальцы в своей ладони и смотрел в глаза. — И мне жаль.
Он отступил, выронил мою руку и, сгорбившись, вышел в ванную.
— Читала «Сто лет одиночества»? — спросил Лютый, вернувшись в палату. Прислонился плечом к косяку, сложил руки на большой груди. На безымянном пальце переливалось обручальное кольцо, а на грубом лице Лютого впервые появилась теплая улыбка.
— Нет, — покачала я головой, всматриваясь в жесткие черты Лютого. Может, мне показалась улыбка? Я скорее в бабочку зимой поверю, чем в такое чудо. — Это твоя любимая книга? О чём она?
— О бесполезном побеге от неизбежности. Нет, не любимая, просто она о нравственности, навязанной обществом, о том, как это общество легко нарушает свои же правила.
Я не сумела сдержать смеха. Тут же осеклась и выставила ладонь:
— Прости! Я не над тобой смеюсь… Мне трудно представить, что ты любишь фантастику. Мне казалось, что фэнтези увлекаются худосочные юноши с рассеянным взором, а ты такой приземлённый. А оказывается это я такая. Приземлённая. Я не читаю подобной литературы.