Дверь тихо прикрылась, а за стеной что-то глухо ударилось. Тяжелые шаги удалились по коридору.
Я выругалась сквозь зубы. Ну вот, снова он сделал шаг назад. Трудно что ли хоть раз пойти навстречу? Знал бы, чего мне стоили эти слова, эта готовность принять его прикосновение. Ярость душила за горло, сомнения раздирали душу.
Да, мы в связке. Да, я и мой ребёнок в огромной опасности. Да, если не будет Лютого, будет другой урод, и ещё неизвестно, чем всё обернётся. Но я не могу больше! Каждое слово выворачивает меня наизнанку и обнажает нервы.
Я покрутила в пальцах визитку Макса. А вдруг это ловушка? Или проверка? Что ещё может сделать мне Лютый? А если предположить, что Макс подслан Чехом, то просить его о помощи — самоубийство. Но я не могла больше так. Надо разрубить эту иссушающую меня связь. Прекратить агонию. Да, сейчас же звоню Максу и попрошу отвезти меня к отцу.
Я вышла из палаты и направилась к дежурной медсестре. Но попросить телефон не успела. Двери другой палаты распахнулись, и оттуда выскочил врач.
— Реанимацию! — крикнул доктор. — Быстро!
Из палаты двое медбратьев вывезли носилки, вокруг засуетились охранники Макса и медсёстры. Коридор наполнился звуками, возникла сутолока. Врач надрывался, требуя поспешить.
Я застыла на месте, сердце пропустило сразу несколько ударов. Лютый поднялся вопреки рекомендациям, он шатался, когда шёл, но я отмахнулась. Зарывшись в своих переживаниях, даже не подумала удержать его, и теперь он при смерти?!
— Лёша…
Осознав, что произнесли мои губы, едва не лишилась сознания.
Глава 48. Лютый
— Привет, Серый, — я подошел к кровати и опешил от количества трубок, что опутывали Волчару. Будто в «Матрице» не очнувшегося Нео, запрограммированного на вечный сон в цифровом мире. — Спасибо, что спас Ангелину и моего ребенка.
Время шло, я стоял и смотрел на сухое бледное лицо друга и не знал, что делать дальше. Что сказать? Как себя вести? Я боюсь к девушке прикасаться, потому что каждое прикосновение терзает душу.
Но что мне сделать? Признать? Да признал я, но зачем ей говорить об этом, это ничего не поменяет. Месть была бесполезной, лучше бы я полез в заварушку и подставил себя под пули, чем вот так жить. И Чех теперь навис, не надо мной, а над теми, кого я не в силах защитить. Понимал, что если сдохну, потяну и Ангелину за собой. Отец — великий ублюдок Кирсанов — не вытащит ее. Значит, я должен жить вопреки.