Нет, была одна смешная историйка с Зоей, библиотекаршей из Пскова. Скромная, тихая, с вечно застывшей слезой в ярко-синих бездонных глазах. Со скорбным выражением на лице – типаж вечной страдалицы.
Кажется, она и вправду страдала: «Ты, Левушка, женат, у тебя сын. Да и вообще это грех! Я вот в храм хожу, отмаливаю».
Жила Зоя в келье, в бывшем монастыре, переделанном под квартиры. Узкая, темная, холодная комната, окошко в полметра, вечная полутьма. Из мебели – кровать с металлической спинкой, табуретка вместо тумбочки, узкий скрипучий платяной шкаф и обеденный столик на двоих, пристроенный к довольно широкому подоконнику.
Днем, на работе и на улице, это была обычная женщина из толпы: серый костюм из местного универмага, шедевр советской легкой промышленности, скромный платочек из ацетата на шее, грубоватая обувь, вечно натирающая ее нежные ступни.
Туго закрученный пучок, никакой косметики, бесцветный лак на остриженных ногтях.
"А ночью, когда Зоя скидывала блеклую ночную сорочку, распускала золотистые длинные волосы и, застыв, словно перепуганная девочка, стояла перед ним с немигающими от страха глазами, стыдливо прикрывая тонкой, узкой рукой маленькую упругую грудь с острыми, темными сосками, у него останавливалось сердце.
– Зоенька, девочка! – шептал он, как мальчишка, дрожа от нетерпения и желания. – Иди ко мне, моя… – Здесь он запинался. С другими говорил «прелесть». Но здесь это слово не произносилось, застревало в горле.
Пару раз подумал: а если взять ее в Москву, развестись с Сонькой, привести ее в Минаевский, одеть, причесать, представить обществу? Стесняться нечего, она из образованных, библиотекарь.
Дурочка. Но какая милая дурочка! Ему было смешно: да что у нее было? Один роман в молодости? Так там безо всякого секса – как можно до свадьбы? Свадьба почему-то расстроилась, она что-то рассказывала, но он не слушал, неинтересно.