Она же не дура, поймет, что за вещь. А с продажей и деньгами связываться точно не будем.
– А если она, ну эта твоя главврачиха, вызовет милицию?
Оля рассмеялась:
– Вот этого ты точно не бойся! Она, эта Евгения Ивановна, та еще сука! Сама вымогает без всякого стеснения. Она намекала, я тебе говорила.
Поехали в больницу. Серое здание, плотный забор, закрытый вход, у которого скучал дежурный милиционер.
Оля показала Катины выписки, построила глазки и назвала имя, отчество и фамилию главврача.
Их пропустили.
На третьем этаже мрачного, странно тихого заведения располагалась администрация.
– Евгения Ивановна у себя. А вам назначено?
– Можно подумать, у вас тут очередь из ста человек, – дерзко ответила Оля.
– А как вас представить?
Оля назвала свою фамилию.
Через минуту они зашли в кабинет.
В кабинете было полутемно и очень душно – тяжелые, плотные синие шторы были задернуты, верхний свет выключен, на столе горела только настольная лампа с молочно-белым стеклянным абажуром.
За столом сидела немолодая худая женщина с гладко зачесанными седоватыми волосами, на затылке прихваченными старушечьим пластмассовым гребнем.
Широкоскулое, плоское лицо было бесцветным, безликим, будто застиранным.
Врачиха сняла очки и подняла голову.
– А, Лобанова! – нехотя протянула она. – Давненько не виделись! Ну и как твоя мать? Есть улучшения?
– Улучшений, Евгения Ивановна, нет.
– А я тебе говорила, Лобанова, – с плохо скрываемым раздражением устало ответила докторша. – Хорошего ждать неоткуда. Но что поделать – это твоя мать и твой крест на всю жизнь. Терпи, моя дорогая! Бог терпел и нам велел.
Ну что там еще? Пришла просить, чтобы я твою матушку госпитализировала? Не могу. У меня острых полно, буйных девать некуда. Куда мне ее? Иди в психдиспансер, проси лечение. Это все, Лобанова. Извини, дел полно, не до тебя.
Девочки мялись с ноги на ногу и переглядывались.
– Евгения Ивановна, – пробормотала Оля, – у меня выпускные. А потом институт. А я из дома толком выйти не могу. Нанять сиделку нет денег. Работать пойти не могу – сами понимаете.