Потому что люди летят через весь Герметикон только для того, чтобы провести на Деригоне ночь.
Слово произнесено.
И разливаются по кружкам вино, бедовка или пиво: «За Деригону!»
И неважно, кто сидит за столом: пираты или вояки, контрабандисты или разведчики, торговцы или богатые путешественники, ветераны странствий по Герметикону или безусые юнцы — неважно. Важно то, что у тех, кто на Деригоне бывал, щемит сердце, а у остальных горят глаза.
«За Деригону, братья-цепари! За самый красивый мир Герметикона!»
И никто, и никогда во время таких разговоров не вспоминал Заграту, потому что местная ночь показалась бы знающему цепарю заурядной, если не сказать — примитивной.
— Двадцать лиг, — простонал синьор Кишкус и в отчаянии вцепился пальцами в жидкие волосы.
Несчастный винодел уставился на Вебера с такой надеждой, словно Феликс пообещал обернуться Добрым Праведником и чудесным образом решить возникшие проблемы.
— Двадцать лиг!"
"— Я видел указатель, синьор, — предельно вежливо отозвался Вебер. — И уверяю вас, что двадцать лиг — это мало. Можно сказать, мы уже в Альбурге, и беспокоиться не о чем.
— Это же Северный тракт, — взвизгнул Кишкус.
— Потому что вы меня не послушали, синьор, — спокойно ответил Вебер.
— Да! Феликс, почему я вас не послушал? Почему?
Винодел заломил руки.
— Потому, что ты упертый баран, Соломон, — прошипела синьора Кишкус.
Внутри фургона было темно и душно: едва грузовик остановился, Феликс приказал закрыть оба окошка железными ставнями и погасить фонарь. К тому же воняло бензином, запас которого хранился за металлической перегородкой, и нервными выбросами напуганного Кишкуса. Все вместе создавало омерзительную атмосферу, как нельзя более подходящую для злобной ругани.