— Где это ты видел, чтобы путанки на работу в джинсах ходили? Порядочной девушке нельзя уже в бар после работы зайти, обязательно нахамят!
Бармен смутился:
— Простите. Издержки работы. Что вам?
— Тебе уже сказали — коньяку, — продолжала я говорить довольно-таки резко, и нечего рожи корчить! Поставили к стойке, так стой и работай, а не на девочек заглядывайся.
— Эх, Евгения Максимовна, — «ожил» Арчиров. — Если бы вы знали, как мне все надоело!
— Что именно? — как можно более доброжелательно спросила я.
— Да все вообще. И этот Хрыкин, и его продюсер. Подцепил меня на крючок и не отпускает, сволочь лагерная!
— Погорельцов что, разве сидел? — насторожилась я.
— Да кто же его посадит? — протянул Арчиров и потянулся к рюмке с коньяком. — Так, раза два-три побывал в СИЗО, но выкрутился, гад! Скользкий, прямо как налим.
— И за что же его на «кичу» бросили?
— Известно за что — за мошенничество. Сколько он народу объегорил, это ж страшно сказать! И все ему как с гуся вода. А тут украдешь на копейку, а потом трясешься на весь целковый.
— Так не воруйте, Илья Семенович, тогда и бояться не надо будет, — подкинула я ему затасканную истину.
— Да как же мне не воровать, Женечка, — прослезился директор. — Ведь все вокруг воруют! Да и пожить ведь хочется. Вот взять сегодняшний день. Если бы Хрыкин не вышел на сцену, получил бы я свои денежки, Погорельцов укатил бы в Москву со всей кодлой, и все было бы тип-топ… Еще коньяку…
— То есть как это — получили бы деньги? За что?!
— А вот за это самое.
— И что же он собирается сделать? — Я поняла, что Арчиров изливает душу. Но под воздействием выпитого даже не соображает кому. Да ему, видимо, это было и неважно. Просто надоело носить все в себе."
"— Вот я говорю, — продолжал директор.