***Их хватило на полтора дня.
— Марк, что же это? — растерянно заглядываю в пакет, в который дядя Никостратос упаковал мою покупку. — Как они так быстро закончились?
— Хочешь покажу? — мурлычет Громов, прижимаясь ко мне со спины. А мне не надо, уже все сама ощущаю.
— Я больше за ними не поеду, — решительно мотаю головой, — ладно тогда дядя Андроник выручил. Сомневаюсь, что еще так повезет.
— Выручил? — недоумевает Марк. — А у вас что, презервативы под подпись выдают? Или ты несовершеннолетняя? Ну ка давай сюда паспорт, быстро.
Он заметно напрягается, и я успокаивающе взмахиваю рукой.
— Я-то совершеннолетняя, но ты это пойди объясни нашим тетушкам в поселке. Они же меня с пеленок знают, и если засекут, вмиг по поселку разнесут, что дочка Ангелисов оптом презервативы скупает. Мы опомниться не успеем, как тут будет мой папа.
— И что же скажет папа? — Марк трется небритой щекой об мою шею, и я обмякаю в его руках.
Что он со мной делает? Пальцы ног непроизвольно поджимаются, воля размягчается как свежее сливочное масло для торта.
— Он тебя убьет, — жмурюсь от удовольствия, подставляя шею под щекочущую небритость.
— А разве он не мой фанат? — мужские руки заползают под футболку и нетерпеливо шарят по телу, находят застежку на бюстгалтере и расстегивают. — Это же его постер висит в твоей комнате, я правильно помню? Папа попросил, чтобы я повисел у тебя, потому что у них в спальне дизайнерский ремонт.
И хоть мы оба достаточно заведены, не могу сдержать улыбку. Громов слишком настойчиво продолжает меня раздевать, и я пробую его остановить.
— Нет, Марк, я не буду без защиты. Извини, но я не хочу.
В отражении зеркала вижу, что его лицо наконец-то приобретает более-менее осмысленное выражение. Громов упирается лбом в мой затылок и шепчет так, что хочется отдаться ему прямо здесь, с пустым аптечным пакетом в руке.
— Малыш, я же сказал, у меня все под контролем. Ты просто доверься мне, расслабься.
— Не могу, — мотаю головой, — не получается.
Он разворачивает меня к себе лицом и внимательно вглядывается, пока я упираюсь локтями в широкую грудь.
Внизу между нами возникает твердая преграда, упирающаяся в мой живот. Даже моего скудного опыта хватает, чтобы понять, к чему все идет. И что мои шансы достучаться до непробиваемого Громова стремятся к нулю.
Зато он не оставляет надежду достучаться до меня.
— Но почему?
Раздумываю буквально доли секунды. Что мне мешает сказать правду? Вообще ничего. Так даже лучше, пусть знает.