Выбор как будто бы очевиден, но… Я ни за что не сяду в инвалидное кресло, для меня это хуже смерти. С другой стороны, готов ли я забыть себя? В памяти всплывают большие карие глаза, темные шелковые волосы, пухлые розовые губы. Разве я имею право позволить себе ее забыть? Бред какой-то…
— Сынок, можно? — в палату заглядывает мама, и я сажусь в кровати, опираясь на подушку.
— Зачем ты спрашиваешь? — протягиваю руку, она наклоняется и целует в макушку.
Втягиваю носом с детства знакомый запах и зажмуриваюсь.
— Вы снова поругались с отцом? — она садится на край кровати, и я двигаюсь, освобождая больше места.
— Да так, немного, — машу рукой, не стану же я жаловаться на собственного отца. Но мать перехватывает меня за пальцы.
— Сынок, не сердись на него, — она вглядывается мне в лицо, — ему так тяжело сейчас, ты просто не представляешь. Ты знаешь, мой папа всегда был несправедлив к Марату.
Она осекается, и теперь я вглядываюсь в нее.
— С Мартином?
— Или с тобой, — поправляет мама сама себя, — конечно же с тобой. Но ты никогда не интересовался бизнесом, сынок. Не обижайся, но всерьез тебя папины партнеры вряд ли сейчас воспримут. Тебе придется учиться, а пока Марат готов взвалить на себя часть обязательств.
При упоминании о брате на глазах у матери выступают слезы. Не хочу ее еще больше расстраивать, в принципе мне все равно, если для семейного бизнеса так лучше. В конце концов мы так и договаривались, что после того как я закончу лечение, семья Громовых выступит с опровержением гибели Марка Громова, то есть меня.
— Мам, я говорил с профессором, — дожидаюсь, пока она успокоится, и поглаживаю по руке. — Есть одна проблема…
***Открываю глаза, сверкающая белизна слепит глаза, отчего они безостановочно слезятся.
— Как вы? — надо мной склоняется женщина в белом медицинском костюме. — Вы меня видите?
Медленно киваю.
— Пить, — говорю одними губами, сам себя не слышу.