Тяжело…
В воцарившейся тишине прислушиваюсь к жужжанию, доносящемуся из сумки. Осторожно, чтобы не разбудить крикливых рыжиков, я достаю телефон. Зеваю, поворачиваю к себе дисплей – и едва не вскрикиваю, но вовремя рот ладонью закрываю. Сон как рукой снимает, а сердце панически заходится в груди.
– Вот что я забыла! – едва ли не рыдаю я, читая имя входящего.
«Босс», – так я сохранила номер руководителя компании, для которой делала эскизы. Однако последний не успела сдать.
Просрочила. И теперь мне конец!
Ведь босс впервые решил позвонить лично.
Кошусь на часы… В такое позднее время вызывает. Да он адски зол, наверное!
Одной рукой продолжаю сжимать телефон, а второй нащупываю планшет. Пытаюсь вспомнить, на какой стадии я оставила эскиз, прикинуть, как быстро смогу его закончить. Но отвлекаюсь на почту.
Телефон прекращает вибрировать, а я читаю электронное письмо от босса. Жесткое, холодное, без смайлов, в конце концов. И слова такие… Пропитаны гневом. Через экран он сочится.
Босс. Меня. Уволит!
Оставит без денег! Боже, только не сейчас…
Дисплей телефона вновь загорается. Очередной звонок добивает меня.
Мне страшно брать трубку. Поэтому я даю себе еще пару секунд, чтобы собраться с духом.
Осознаю, что никогда раньше не слышала голос босса, не разговаривала с ним. И не знаю, что ожидать и как общаться. Он же не будет орать на меня?
Будет, Злата, еще как будет…
– Черт, – хнычу я и закусываю губу.
Отхожу к окну, дальше от спящих рыжиков, и дрожащими пальцами пытаюсь попасть по иконке ответа.
– Доброй ночи!
– Злата?
Мы произносим свои обрывистые фразы одновременно. И резко умолкаем, вслушиваясь в голоса друг друга.
На секунду забываю, как дышать. Не понимаю, что со мной, наверное, это нервное. Но я замираю, уставившись через окно в звездное небо, и вся превращаюсь в слух. Пропускаю сквозь себя странное ощущение дежавю, вызванное хриплым мужским шепотом.
Всего одно слово. Мое имя, произнесенное как-то по-особенному, знакомо…
Терпеливо жду еще какой-нибудь фразы, чтобы развеять сомнения и унять волнение.
Босс почему-то тоже медлит. Пауза становится мучительно долгой. И в повисшей тишине различаю лишь гул собственного сердца. Оно окончательно взбесилось, стучит в ребра до боли, рвется из груди. Словно подбитая птица, трепыхается в клетке.
Затаив дыхание, будто вор, застигнутый на месте преступления, я долго не решаюсь заговорить первой.