– Только мне не плачется, на душе светло, – закончила за него Динка, раскладывая карты.
– А ты помнишь, что там дальше? – он вдруг хитро взглянул на нее. – Зацелую допьяна, изомну, как цвет…
– Ну, это же Есенин, у него все так, – Динка снова сгребла выигрыш. Вот и славненько, а то только что три раздачи подряд выплачивала. Долго они мурыжат вторую тысячу. – Мне его «Скандалист» больше нравится.
– Вадим, а я не верил, что где-то остались девушки, которые любят поэзию, – в глазах Александра прыгали смешинки, но было еще что-то, что совершенно завораживало Динку.
"– Я и не люблю, – призналась она. – Это мама любит, я подсмотрела у нее в сборнике.
– А что ты там ещё подсмотрела, душа моя?
Динка задумалась. Пожалуй, этот стих нравился ей больше всего.
– Мело, мело по всей земле, во все пределы. Свеча горела на столе, свеча горела…
– Все, – Александр хлопнул себя по колену и достал следующую тысячу. Ну наконец-то. – Я влюбился в нее, Вадим. Хорошо, не поэзия. Живопись?
– Дали, – не задумываясь, ответила Динка.
– «Сон, навеянный полетом пчелы»? – саркастически взглянул на нее Вадим.
Александр разочарованно хмыкнул. Ну да, репродукцию этой картины печатали разве что не на туалетной бумаге.
– «Рынок рабов и невидимый бюст Вольтера», – покачала головой Динка.
– И где там Вольтер? – внимательно прищурился Александр.
– Да посередине прямо, где монашки. Правда, я долго не могла разглядеть, – призналась она, – а когда уходила, обернулась и сразу увидела.
– Где увидела? – уточнил Вадим.
– На выставке.
– Она на выставки ходит, – простонал Александр. – Решено, друг мой, я женюсь.
– Так ты женат, – напомнил ему Вадим.
– Помню я, помню, – отмахнулся Александр. Да, кольцо на его пальце Динка увидела сразу. – Но позволь мне хотя бы помечать.
Динка сама поражалась, как так выходило. Она сначала давала ему выиграть, а потом за пару раздач забирала все вчистую, и мужчина снова менял деньги.
– Тебе нравится наша игра? – негромко говорил ей Александр, заглядывая в глаза.
Неспешный и неторопливый? Скорее сносящий все на своем пути, как цунами, накрывающий с головой и оставляющий от разума жалкие ошметки.