— Санаду пока не планирует возвращаться в кантоны… Никто не хочет воевать, но мы это вроде и так знали…
— Элор, ты же прекрасно понимаешь, что я спрашиваю не о нюансах ловли Неспящих.
Элор разглядывает меня внимательно-внимательно, уголки его губ нерешительно дёргаются вверх, и голос смягчается, переполняется и недоверием, и надеждой, и лёгкой иронией:
— Неужели мои дела интересуют тебя больше ловли Неспящих?
У меня почему-то заходится сердце. Хочется отвернуться, не смотреть в эти ясные золотые глаза.
Эмоции.
Щемящая неловкость.
Желание спрятаться под столом.
«Да ответь уже, — советует Жаждущий. — Раз выдала себя, нечего вилять».
Ничего я не выдала!
— Это практический интерес, — уверяю я, но по лицу Элора вижу, что он не особо верит, и это раздражает. — Твой страх перед менталистами непродуктивен, мешает нашей деятельности. Мы могли бы использовать менталистов для разведки, в расследованиях, при проверке подданных. Поэтому мне очень интересно, как продвигается твоё избавление от предвзятого отношения ко мне подобным.
Элор тяжко вздыхает и покачивает чашку:
— Да как сказать…
— Прямо. Или сначала.
— Ну, если сначала: Санаду невыносим. Прежде, чем я успел хоть слово вставить, он осыпал меня всевозможными ехидными замечаниями.
— Как в зеркало посмотрел? — намекаю я на сходство язвительности Элора с шуточками Санаду.
— Неправда, я сама любезность в сравнении с ним.
— Ну-ну, — киваю, припоминая, сколько дипломатических писем мне пришлось переделывать для Элора из-за рассыпанных по тексту «любезностей» одна краше другой.
— А я о чём говорю! — подчёркнуто бодро соглашается Элор и прикладывается к чашке. Демонстративно неторопливо пьёт.
Тоже делаю глоток. Жду.
Жду.
Продолжаю ждать.
Нет, больше не могу:
— Элор, ты не мог бы пить быстрее?
Будто приклеясь к чашке, он мотает головой вместе с ней.
Я закатываю глаза:
— Почему бы просто не сказать? Нет, надо изображать, что у тебя не чашка, а целое ведро.
— Да о всяком мы поговорили. О менталистах в частности.
— Мог бы спросить у меня.
— Слишком личное, — Элор строит виноватое лицо. — И необъективно. Как ни крути, Санаду наши отношения безразличны, поэтому он выражался без двусмысленностей и нежности.
— Да неужели? Полагаешь, я не могу тебе без нежностей что-то выразить? — почти сквозь зубы уточняю я.