В храме Господнем ведет себя подобающе. Разве что воздуха ему там не хватает. Но что поделать? Мы все не без грехов.
– Истинно так, – произнес митрополит и перекрестился на икону.
– И в словах, что отрок сей сказывал, никакой бесовщины я не приметил. Как и в делах. Странны они и не понятны. Но ведь не стал лукавить и продал два туеска по две десятых гривенки, как и уславливались. И лишнего не попросил. А все что сверху – церкви пожертвовал. Да и с первого туеска рубль на церковь дал. А как узнал, что отца более у него не стало – сабляницу вложил, хотя денег у самого почти не оставалось.
– И верно, бесовщиной дела его не отдают. Но что тогда?
– Пока что в ум не возьму.
– А еще что дивное за ним замечал?
– Да много всякого. Землянку он себе поставил чудно. Однако же внутри получилось чисто, сухо и тепло. А все из-за очага особого. Сказывает, что сам выдумал. Дрова в нем горят. Жар идет. А дым сразу на улицу убегает, отчего ни сажи, ни духоты.
– Он сказал, как она устроена?
– Сказать-то сказал, но как-то мудрено.
– О! – оживился митрополит.
– Андрейка сказал, что лампа очень простая в устройстве. И надобно тебе испрашивать у Государя нашего царя и Великого князя грамотку, дабы никто кроме Матери-церкви таких ламп на продажу делать не смел. А как все сладиться, то он мастеровым нашим все покажет и расскажет.
– Не жирно ли будет?
– Мню, то не единственная польза будет от отрока сего. Тут и печь дивная, и лампа, и заправка в лампу.
– Заправка?
– Мне ведомо все, что Андрейка покупал. А от дома отца его осталось только пепелище. Все татары разорили. Однако же лампа у него имелась. И в ней плескалось изрядно масла с непривычным запахом, но на что-то похожим. Да и жег он его без оглядки.
– Может тоже отцово наследство? Если Прохор был таким куркулем, то почему бы ему и горшок с маслом, взятый без всякого сомнения на саблю у татар, где-нибудь не закопать на черный день?
– Ты сомневаешься в его словах?
– Как божий день ясно, что это взор.
– А чего сам в долги залезал? Ведь иной раз ему совсем тяжко становилось.