Мне стоит возмутиться. Может быть, даже на него наорать. А я стою, замерев, как кролик перед удавом, и не могу пошевелиться.
– Тогда почему ты здесь? М-м-м?
Князев отставляет стакан на стол, берет мой альбом для набросков и начинает пролистывать тот – страница за страницей. Я молчу, потому что вряд ли его вопрос требует ответа.
– И тут нет, – смеется. – Ну, надо же.
– Ч-чего нет? – сглатываю я.
– Моих рук. – Он снова ко мне подходит, вскинув руки по обе стороны от лица. – Вот этих… Помнишь, ты говорила, что хочешь их написать? Говорила, они красивые…
Меня обдает жаром.
– Знаешь, мне, наверное, и впрямь лучше уйти отсюда.
– Не так быстро, – ловит меня за локоть. – Сначала ответь… Хотя нет. Не надо. Я и так знаю, зачем ты их фотографировала. А вот ты, выходит, не в курсе, что мне известна твоя ма-а-аленькая грязная тайна.
Ну, какой же бред… Бред! Нужно с этим заканчивать. Но как? И о каких моих грязных тайнах речь?
– Ты меня пугаешь, Иван. Прямо сейчас… очень меня пугаешь. Думаю, для ребенка это гораздо опасней, чем мои краски.
В моем голосе звенят слезы. Я готова терпеть все, что угодно – не отступающую от меня ни на шаг охрану, прием еды по заранее составленному и утвержденному меню (полезному для ребенка!), готова мириться с тем, что мое передвижение по городу контролируется, терпеть отсутствие всякой свободы... Но не страх. Жить в постоянном страхе невозможно.
Кажется, его отрезвляют мои слова. Он замирает передо мной. Сжимает кулаки и демонстративно отходит в сторону.
– Спасибо, – шепчу я.
Как старуха, поднимаюсь по лестнице. Убеждаю себя, что он не может знать о моих мотивах. Или… может? Спросить у него прямо? А как? Да и какое это теперь имеет значение? Я с ним. Мы вместе. У нас будет ребенок, а значит, ничего уже не изменить.
Я не готова к этому. Не готова! Не готова…
Но я привыкну к этой мысли. Со временем непременно привыкну.
Укладываюсь в кровать.
«Я и так знаю, зачем ты их фотографировала. Что? А вот ты, выходит, не в курсе, что мне известна твоя ма-а-аленькая грязная тайна».
Он видел мои сториз? А если да, что это для нас означает?
Ничего хорошего. Факт. Ни один мужик не простит то, что его использовали. Никогда. Может, это и объясняет его изменившееся поведение? И единственное, что меня спасает от его гнева – беременность?
Вскакиваю с постели.