"
"Я посмотрела сначала на папу, потом на Клема, потом на Джессику, потом на всех сразу. Лица у них были разные: брови папы практически встретились на переносице от беспокойства – он знает, что Сент-Вуф для меня значит. Клем опустил взгляд на колени. Поначалу я подозревала, что он на меня наябедничал, но потом он посмотрел на меня через очки и едва заметно покачал головой, будто говоря «Это не я». Лицо же Джессики было холодным и твёрдым, словно мрамор.
Папа заговорил:
– Мне жаль, Джорджи, но это слишком опасно.
Я почти не слушала. Я таращилась на ничего не выражающее лицо Джессики, а она таращилась на меня в ответ. Наконец я сказала ей:
– Это всё из-за тебя, не так ли?
И папа сказал:
– Джорджи, солнышко, это не…
Но меня было не остановить.
– Сначала у меня появляется пёс, но мне нельзя его оставить – из-за тебя. Теперь мне даже видеться с ним нельзя – из-за тебя!
– Речь не обо мне, – спокойно ответила Джессика.
– И с каких это пор тебя волнует это? Ты мне не мама, – выплюнула я.
Папа сказал:
– Джорджи, довольно.
Я с шумом отодвинула свой стул и потопала к выходу из кухни мимо Джессики, чьё пустое лицо так и не переменилось.
– Мне жаль, Джорджина, – сказала она. – Но эта ЭПП – это серьёзно.
Эта ЭПП.
– Меня это не волнует!
А волноваться стоило бы.
Позднее тем вечером Джессика сидела на диване и смотрела телевизор, хотя звук был выключен.
Я не пыталась «помириться», понимаете, но с «ты мне не мама» я, пожалуй, переборщила. И это папа сказал мне, что я больше не смогу ходить в Сент-Вуф, а не Джессика.
Когда мне грустно, я могу пообниматься с папой: у него большое уютное пузо, и тёплые сильные руки, и толстые пальцы, и он всегда пахнет, ну… папой.
Я нагнулась, чтобы взять пульт, и на какой-то неловкий момент Джессика решила, будто я нагибаюсь, чтобы обняться.