Первое заражение человека, ещё два под подозрением… – Она опускает плечи, роняет телефон на пол и прячет лицо в ладони.
Люди, с которыми я стою, громко ахают, и Джессика бормочет:
– О нет. О нет-нет-нет… Пожалуйста, Господи, нет!
Бородач подходит к плачущей женщине, бормоча что-то утешающее, и она шепчет:
– Мы старались… мы так старались, а теперь все…
Она не в силах договорить и начинает тихо рыдать. Тут вся толпа приходит в движение, переговариваясь и спеша обратно по коридору, забирая с собой всхлипывающую женщину.
И я остаюсь стоять посреди коридора одна.
Глава 29
Джессика внезапно останавливается и оглядывается на меня, будто видит в первый раз.
– Сможешь сама добраться домой? – спрашивает она. – Возьми такси. Попроси Джексона, чтобы он тебе помог. И Джорджина – никому ни слова. Никому. Ни. Слова. – Она поворачивается и уходит, лицо у неё белое от тревоги. Если какая-то часть меня огорчена, что меня бросили, вся остальная в таком ужасе, что меня начинает подташнивать.
Та леди собиралась сказать «Теперь все умрут»? Или что-то другое?
Я стою одна, моргая, чтобы не расплакаться, когда слышу, как с другого конца коридора меня негромко зовёт Джексон. Он этой суматохи не слышал.
– Мисс Сантос! Я поставил чайник, и у меня есть немного бисквитного торта, жена испекла. Не желаете ли ко мне присоединиться?
Никому. Ни. Слова.
В закутке у Джексона бормочет телевизор.
Что имела в виду леди в белом халате? Мы все… что?
Что такое бородач говорил про Сент-Вуф?
– Давно не виделись, Джорджи, – говорил Джексон, – но вас повидать всегда приятно. Ваша мама была бы рада, увидев, какая вы выросли крепкая да здоровая.
Я выдавливаю улыбку. Джексон при встрече всегда говорит что-нибудь приятное про маму: какая она была умная, как хорошо одевалась, к примеру. Папа рассказывал, он был очень добр к нам с Клемом, когда мама умирала в карантинной палате в окружении медицинских аппаратов.
Каждый год он шлёт нам рождественскую открытку. Всегда с Иисусом, а не с Санта-Клаусом, и пишет длинное пожелание, прежде чем подписаться.