Наконец, он остановился прямо перед ними.
Вскочив на ноги, Чу Ваньнин почти инстинктивно призвал божественное оружие, и когда в его ладони вспыхнула золотом откликнувшаяся на его зов Тяньвэнь… он встал между двумя Мо Жанями из прошлой и настоящей жизни.
Взгляд Тасянь-Цзюня прошелся по окруженной ореолом бурлящего золотого света золотой лозе, после чего невозмутимо вернулся к напряженной фигуре Чу Ваньнина.
Казалось, что этого мужчину выловили из моря крови — как минимум половина его одежды была покрыта бурыми пятнами.
Тасянь-Цзюнь усмехнулся:
— Он так важен для тебя?
— …
Увидев, что Чу Ваньнин не спешит ему отвечать, он помрачнел еще больше:
— Уйди с дороги.
Чу Ваньнин остался на месте. Хотя в данную минуту его разум был в полном смятении, он все равно ясно осознавал, что этот «Мо Жань» перед ним всего лишь превращенное в совершенное оружие, лишенное души бренное тело.
С каждой секундой холодная усмешка в уголках рта этого мертвого тела становилась все более жестокой:
— Ты правда думаешь, что если будешь стоять тут столбом, этот достопочтенный не сможет с тобой ничего сделать?
— Я заберу его.
— И куда пойдешь?
Всего одна фраза вспорола его самообладание, как нож раковину моллюска.
В глазах Тасянь-Цзюня промелькнула насмешка:
— Чу Ваньнин, спроси себя: в этом безбрежном людском мире, кроме всегда готового тебя принять достопочтенного, где еще ты найдешь убежище… Заберешь его с собой? Не будь смешным.
Тасянь-Цзюнь шагнул вперед. Его рука взметнулась быстрее молнии и, схватив Чу Ваньнина за подбородок, заставила его приблизиться почти вплотную.
— Духовное ядро в теле этого человека принадлежит этому достопочтенному. Ты тоже принадлежишь этому достопочтенному. Лучше бы тебе поскорее уяснить свое положение.
Как только его голос затих, ярко вспыхнул золотой свет. Тасянь-Цзюнь успел убрать руку, но его щеку все равно обожгло жгучей болью.
"Тасянь-Цзюнь долго молчал. Полуприкрытые веки скрывали его глаза, поэтому было сложно сказать, доволен он случившимся или очень зол. Он сморщил нос, и тут же его невозмутимое лицо исказилось в гримасе. — Хорошо, очень хорошо, — император горько рассмеялся.