Две жизни прошло с того последнего боя, когда эти два божественных оружия сражались не на жизнь, а на смерть. Гравировка на рукояти Бугуя давно стерлась, все уже безвозвратно разрушено, точно так же как и прошлая связь Наступающего на бессмертных Императора и уважаемого Бессмертного Бэйдоу.
Золотое и изумрудное сияние остервенело вгрызались друг в друга, словно их взаимная ненависть стала частью их естества и, проникнув до мозга костей, неразрывно связала их навеки. В этом непрерывном мерцающем танце света и тени Тасянь-Цзюнь пристально вглядывался в лицо человека перед собой.
Под пестрыми пятнами крови на коже было скрыто слишком много противоречивых чувств.
Живой.
В душе нестерпимая мука, сердце невыносимо жжет.
Сквозь стиснутые зубы, он вдруг с большой неохотой спросил:
— Почему, даже ясно понимая, что это я… ради него ты опять хочешь сойтись в бою с этим достопочтенным?
— …
Чу Ваньнин не знал, что ответить, тем более что все разговоры с этим лишенным души бренным телом были, по сути, совершенно бессмысленны и бесполезны.
Чу Ваньнин и сам не знал почему, — возможно, от режущего глаза яркого солнечного света, — но на мгновение у него возникла иллюзия, что он увидел в глазах Тасянь-Цзюня мучительную боль, бесконечное одиночество… и даже что-то похожее на предательскую влагу.
— Когда он ранен, ты тоже страдаешь, а что насчет этого достопочтенного? — прохрипел Тасянь-Цзюнь. Он пытался выглядеть как можно более внушительно и зловеще, но его досада и нежелание мириться с тем, что видели его глаза, перехлестывали через край.
Потрясенный его словами Чу Ваньнин замер. Но Тасянь-Цзюнь этого не увидел, потому что уже закрыл глаза, не в силах вынести того, что эта фраза вышла наружу.
Раздался оглушительный взрыв!"
"Горная порода треснула, земля содрогнулась. Окружающие их травы и деревья в одно мгновение были стерты в пыль обрушившимся на них яростным духовным потоком.