Во время этой внезапно обрушившейся на нее безумной пытки, он безжалостно схватил ее собранные в узел волосы и хрипло выдохнул ей в ухо:
— Кому ты тайно пишешь письма за моей спиной? Ты так заботишься о нем?
В самый разгар этого безумного сношения, когда женщина достигла своего пика и обмякла, за своей спиной она услышала хриплый шепот:
— Ты никогда никого не увидишь… ты не сможешь никуда уехать… ты можешь быть только наложницей Чу этого достопочтенного… даже если ты никогда не смиришься…
Очнувшись от этого унизительного воспоминания, Сун Цютун натянула на лицо маску доброжелательности и, чуть потупив свои прекрасные глаза, с улыбкой сказала:
— Даже если император не обращает внимания на правила приличия, однако, так или иначе, мы теперь сестры.
Тасянь-Цзюнь положил руку на бамбуковый занавес, но не спешил его поднимать:
— У нее все есть. Ни в чем нет недостатка.
Раз уж он закрыл эту тему, у Сун Цютун не было иного выбора, кроме как своим теплым и нежным голоском произнести еще несколько вежливых фраз, а потом беспомощно наблюдать, как император садится в повозку и уезжает куда-то вместе с этой лисой в человеческом обличьи.
Тем временем внутри повозки восседающий на мягкой циновке Тасянь-Цзюнь стоически терпел боль в ребрах, пытаясь сдержать смех, и с самым серьезным выражением лица продолжал выговаривать своей наложнице:
— Будучи императором всего мира, этот достопочтенный питает к тебе особое расположение, слишком выделяя тебя среди прочих.
— …
Мрачный Чу Ваньнин сидел в профиль к нему и молча смотрел в окно, никак не реагируя на его слова.
Просачиваясь сквозь щели в бамбуковом занавесе, солнечные лучи ложились на его худое, почти прозрачное лицо, создавая несколько слоев светотени. Тасянь-Цзюнь какое-то время пристально смотрел на него, а затем наклонился и просто лег ему на колени.
Спина Чу Ваньнина слегка напряглась. Не глядя на него, он спросил:
— Тебе не жарко?
— Голос любимой наложницы такой холодный, что охлаждает воздух и спасает от жары.
— … — Чу Ваньнин, наконец, опустил голову, чтобы окинуть его ледяным взглядом, который был куда холоднее его голоса.
Он и правда был очень зол. Какой мужчина захочет быть наложницей другого мужчины? А уж после того, как Сун Цютун назвала его младшей сестрицей Чу, у него словно рыбная кость встала поперек горла и даже уголки глаз покраснели от унижения.