Будь ты даже святой, сколько можно сдерживаться под воздействием сразу двух афродизиаков? Он знал предел Чу Ваньнина.
И он его переступил.
Когда горячая влага вытекла из чуть приоткрытого ануса, у Тасянь-Цзюня тут же пропало всякое желание пошлить и насмехаться. Никто не мог бы понять, какие чувства в данный момент обуревают императора. У того, кто познал вкус самых несравненных красавиц этого мира, сердце зашлось, как у впервые вкусившего запретный плод зеленого мальчишки. Он сожалел лишь о том, что нельзя прямо сейчас раз и навсегда целиком поглотить этого человека и полностью овладеть им, чтобы это тепло в его руках больше не могло исчезнуть навеки в холоде беспросветной ночи.
Он так боялся.
Он так сильно боялся, что Чу Ваньнин покинет его.
Поэтому не собирался зря тратить время и прижал огромную головку своего твердого, набухшего члена к влажному устью, медленно растянул складки, а потом резко ворвался внутрь.
— Ах! — глухо вскрикнул Чу Ваньнин. Сначала его тело напряглось до предела, но когда полыхающий жаром член одним махом вошел в него, оно вдруг резко обмякло.
Удовлетворенный Тасянь-Цзюнь закрыл глаза, с головой погружаясь в наслаждение, что захлестнуло его подобно приливу. В этот момент ему вдруг показалось, что он никогда не проходил через смерть, возрождение и одиночество.
Словно все эти одинокие годы в этот момент были перечеркнуты одним росчерком пера.
Он ведь вернул своего Учителя, свою наложницу Чу, своего Ваньнина. Он вновь занимается с ним любовью, он в нем и на нем, он проникает в его тело, он берет, порочит, оскверняет и ласкает его.
Тасянь-Цзюнь чувствовал, как стенки кишки Чу Ваньнина туго обхватывают его пылающий желанием огромный член, и знал, что Чу Ваньнин любит и страстно жаждет его.
— Учитель, ты все такой же тесный внутри.
Глаза Чу Ваньнина были плотно закрыты, но все его тело била неудержимая дрожь.
Тасянь-Цзюнь запрокинул голову Чу Ваньнина и, обхватив его за шею, впился зубами в мочку уха, прижав к себе еще крепче.