Сотник

Самого же Андрея признавали демоном, сбежавшем из Преисподней, и не только предавали анафеме, но и отрицали само возможность его крещения, ибо демон не мог и не может быть крещен, так как сие есть поруха законов небесных. А посему парня ставили вне законов людских и божественных.

Но судьба молодого сотника, которой уделили столько внимания в решении Собора, была совершенно ничтожной мелочью по сравнению с тем, чем грозило это решение Москве. Ведь тут все шло одно к одному. Начиная с отлучения Царя с митрополитом и заканчивая передачи духовной власти над территорией Восточной Руси в Вильно.

Коллапс! Катастрофа! Это ведь верный способ пусть державу на дно. Однако страх перед гневом султана и в целом нездоровая обстановка, созданная правильно поданными показаниями, сделала свое дело. Поэтому, когда Сулейману зачитали это решение даже он несколько опешил.

– Вы не увлеклись?

– О Великолепный, – глубоко и с почтением поклонившись, произнес Патриарх. – Сие лишь малая толика нашего праведного гнева. Ибо они погрязли в ереси.

– Передача духовной власти над Москвой в Литву может опасно ее усилить.

– О нет, – с улыбкой ответил Патриарх. – Там стоит Милостью Всевышнего Макарий II, который вот уже двадцать лет не в состоянии навести порядка в своей митрополии. Передача под его руки Московских земель не только усилит беспорядки, но и распространит их на восточные земли.

– В Литве же эти беспорядке связаны с делами латинян.

– О нет! Не только. Местные иерархи борются между собой за доходные приходы и кафедры.

Латиняне там, конечно, участвуют. Но местные и без латинян прекрасно справляются. Постановка Макария полностью соответствует твоим интересам. Посему расширение его власти тебе на пользу, о Великолепный!

– А кто там второй претендент на престол Москвы?

– Владимир князь Старицкий.

– И что он за человек?

– Трус, – чуть помедлив, произнес Иоасаф. – Три года назад Иоанн Московский тяжело заболел. Мог умереть. Бояре, недовольные его правлением, собрались вокруг Владимира и стали пророчить ему царство, вместо новорожденного сына Иоанна.

Царь же был в меньшинстве и беспомощности. Однако Владимир испугался. Если бы решился, то Иоанн не пережил бы своей болезни…

– Трус – это хорошо, – согласился Сулейман. – Но не воспользуется ли сложившимся положением Сигизмунд?"

"– Так он тоже трус, – расплылся в улыбке Иоасаф. – Не решительный и очень осторожный. Он даже маму свою поставить на место не может, которая ему жен травит. Уже двух сгубила. И голову крутит.