Машинально проведя руками по гладкому поплину, отдёрнула пальцы, словно обжёгшись о крапиву, и охнула, припомнив некоторые мелочи, которым тогда совершенно не придавала значения. Юбка спешно дошивалась накануне пожара, перед отъездом в Дроновку. В тот день Прокла находилась в превосходном настроении, игриво намекая на скорые перемены в Аниной жизни. Как же она тогда сказала? Аня ненадолго задумалась, вспоминая, как белошвейка опустилась на колени, подгоняя подол по длине, приколола подгиб английской булавкой и прищурилась, окидывая взглядом её фигуру:
– Правду сказать, барышня, нечасто нашей сестре белошвейке доводится на такую кралю шить.
Выговаривая последние слова, она как-то странно хихикнула, чуть не проглотив зажатую между губами булавку."
"Тогда Аня не обратила внимания на её поведение.
Аня представила, как Прокла, озираясь по сторонам, крадётся в отцовский кабинет, дрожащими от нетерпения руками разрывает страницы амбарных книг, подносит к растопке горящую свечу и, довольная, отшатывается, расширенными глазами наблюдая озерцо огня, растекающееся по ковру.
Наверное, уже через несколько минут запылал первый этаж, следом пламя перекинулось на второй. Закричала Анисья, Матрёна кинулась выводить на улицу своих детей.
«А батюшка… батюшка в это время разыскивал Проклу, чтобы вывести её из горящего дома».
На этой мысли Аня зажмурилась от невыносимой сердечной боли, но, странное дело, в её чувствах не было разрывающей душу ненависти к поджигателям, скорее, она думала о Прокле и её брате с брезгливой жалостью.
«Ведь это ужасно, – рассуждала про себя Аня, бродя по садовым дорожкам, кое-где усеянным жёлтыми листьями облетающих берёз, – ужасно всю жизнь жить в ненависти.
Раздавшийся с неба гусиный клёкот заставил Аню поднять голову. На небольшой высоте над городом летел гусиный клин.