– Встаньте, ротмистр, и благоволите пойти со мной. Я хочу задать вам пару вопросов.
– Вам нажаловались эти деревенские свиньи, – предположил Плеснев, когда они отошли в сторону, где было свободней и темнее. Он говорил громко и с вызовом.
– Не угадали.
– Не угадал? – разочарованно переспросил ротмистр. – А-а, вы хотите знать, как прошла мобилизация этих сволочей.
– Можно и так сказать. Только говорите тише, я не глухой.
– Отдаю должное нашему доктору, хоть и мерзавец каких мало. Без его совета мы бы этих столбоверов упрямых до смерти запороли, а ничего не вышло б.
– Что посоветовал доктор? – спросил Шергин.
– Доктор сказал умную вещь. Сказал во всеуслышание: велите солдатам употребить их баб и девок. Это для них, говорит, хуже смерти. Замирщение, порча от мира. Все свое, чего другие касаются, они-де выкидывают. А тут бы всех баб выкинуть пришлось.
Ротмистр зашелся в хриплом хохоте.
– А с медицинской, говорит, точки, – выдавил он сквозь надсадный смех, – прямая польза – чтоб не вырождались, свежую кровь им…
– Вы с ума сошли, – изумленно произнес Шергин.
– Нет, почему же. До дела хоть не дошло, а подействовало сразу. Как услыхали, что доктор предлагает, тут же смирение явили, чуть не сами в роты попросились. А доктор-то, доктор, – ротмистра вновь развезло хохотом, – можно, говорит, еще молельню их спалить, все равно сектанты.
Он оборвал смех и сделался мрачным. Покачнувшись, сказал:
– А все равно наш доктор – изрядная скотина… Любви в нем нет, вот что."
"Горные реки вскрывались одна за другой и с дробным грохотом начинали буйное движение. Отряду везло – до сих пор ни одна не преградила намертво путь. Какие-то успевали перейти по льду, других вынуждали подниматься к освободившимся от ледохода верховьям и там перебираться по камням, веревочным мосткам. Становилось голодно, горное зверье ходило далеко стороной.
На второй день после ухода из кержацкой деревни горы приобрели оттенок бурой засохшей крови. Среди солдат это произвело сильное смущение и уныние. Офицеры доносили, что объявились подстрекатели, которые скрытно мутят воду, толкают рядовых к неподчинению и мятежу. Шергин подозревал подстрекателей в самих офицерах, по крайней мере некоторых, но вполне допускал мысль, что в полк могла проникнуть красная пропаганда.