Сам Игнатий, в толстой вязаной фуфайке из небрежно выделанной шерсти, сидел возле открытой печи, в которой полыхал то ли высушенный, то ли вымороженный топляк, и привычно увязывал мозолистыми пальцами крученный из конского волоса шнур в крупную ячею. Лицо северянина было таким же грубым, как и ладони – шершавым, словно покрытым мозолями. Пробить такую шкуру мог только крепкий и толстый волос – потому и борода у Трескача оказалась короткой и реденькой, неразборчивого цвета, да еще и с проседью. Напротив хозяина устроился на табурете Михайло Острожец и, подставляя лицо идущему от огня жару, не забывал убеждать старосту:
– Верное это дело, друже.
– Атаман Егор… Важников-Ватажников… – напряг память северянин. – Нет, никогда не слышал.
– Откель же тебе услышать в этой глухомани, коли он всего год назад на Волге объявился!
– Год назад объявился, а я ему зараз все свои корабли и живот в придачу доверить должен? Нет, Михайло, так дела не делаются, – покачал головой Трескач.
"– А на что тебе кочи, Игнатий, коли на берегу гниют? Корабль доход приносить должен, а иначе его и строить ни к чему.
– Так и приносят, Михайло, ты о том не беспокойся. Не гляди, что снегом занесены. Причалы ныне, может, и пустуют, ан тракт, сам видел, накатан. Что ни неделя, путники богатые, али люди торговые с дорогим товаром сюда добираются, за перевоз звонким серебром платят.
– Коли рисковать не хочешь, купец, – пожал плечами Острожец, – тогда продай кочи. На себя все страхи заберу.
– Кочи бы я, может, и продал, – пожал плечами северянин. – Будет лес – заместо старых новые настругать недолго. Да вот кормчего хорошего из бревна не вырежешь, кормчего сорок лет растить надобно, и еще неведомо, каковым он станет. Научится море чувствовать – али токмо по спискам отцовским мимо берегов ползать сможет? Без кормчих любые ладьи лишь на дрова годятся.
– Хочешь сказать, три сотни ватажников, что сюда больше месяца через земли ледяные шли, ныне из-за сумнений твоих назад повернуть должны? Трудно им такое сказать будет, – задумчиво ответил Острожец.