Если бы они не заорали по своему обыкновению, мне бы точно хана, не успел бы среагировать, но они заорали. Разворачиваясь и вскидывая дробовик, я успел разглядеть их обоих, ясно и отчетливо — рослый мужик в грязной майке и измазанных мочой и дерьмом шортах, на бегу замахивающийся ломиком, и такая же рослая баба, с перекошенным бешенством лицом и кровавой слюной, вожжами свисающей из оскаленного рта, с кухонным ножом, большим таким, широким, который она держала перед собой на вытянутой руке, целясь в меня острием.
И обоих солнце слепит, мужик рукой прикрывается, а тетка почти что в землю смотрит, но добыча близко — я, то есть, решились кинуться. Они всегда решаются.
Я успел выстрелить в мужика, картечь ударила его в середину груди, убив, похоже, на месте, потому что упал он мешком, словно выключился, а женщина вдруг споткнулась, сбитая врезавшимся в нее массивным рыжим телом, крутанулась и рухнула навзничь. Нож вылетел из разжавшихся пальцев, со звоном заскользил по бетонной плитке, а руки психованной, сжавшись в кулаки, заколотили по собачьей спине — мощные челюсти амстаффа сомкнулись у нее прямо на лице, задавив ее вой.
— Ну, спасибо, — осталось только сказать мне.
Ключ из кармана, бросок к двери, щелчок замка — собака стоит на улице, сходя с ума от ожидания приглашения, но не трогаясь с места.
— Что встал? — удивляясь сам себе, сказал я. — Давай сюда.
Не знаю, как там правильно команды отдавать, никогда в жизни этого не делал, но меня поняли. Собака стартовала чуть не с пробуксовкой и вломилась в дверь так, что едва с ног меня не снесла.
— Пусто в доме? — спросил я его.
Ну, нюхай воздух, раз уж помогать взялся.