За тридцать тирских шекелей

Все шло гладко и удачно, осложнений не было, и вдруг появляется этот штымп! Фамилиями кидается, ведет себя, как будто у него и правда хорошая крыша имеется…

«Если он и правда знаком с Графом, это плохо, – размышлял Голован. – Граф – не какая-то шестерка, которую можно на хапок взять, у него везде хорошие связи: и среди блатных, и в милиции. А главное, Лютый про него предупреждал, они даже встречались: насчет совместной работы перетирали, но не договорились – слишком по-разному мыслили… Но, с другой стороны, это было давно, сам Граф его ни за кого не просил, а что барыга на него ссылается – так они что угодно придумают, лишь бы не платить! И дело не в этом одном барыге: просто прощать такое нельзя – сегодня одного попустишь, завтра остальные сотни причин найдут…»

– Не хочет платить, говоришь? – процедил он, наконец.

 – Ладно, мы пойдём другим путём!

* * *За три дня фарфоровый китаец довел Юздовского до белого каления.

Он кивал или отрицательно качал головой по существу, таким образом молча встревая в разговор, изредка комментировал что-то тонким, словно детским голоском, который, кроме самого Графа, не слышала ни Виолетта, ни домработница… Вначале Феликс думал, что ему это все мерещится на почве пьянства или расстроенной нервной системы, но он не был пьяницей, да и на нервы не жаловался… Потом стало ясно – это темный артефакт, с которыми старые коллекционеры иногда сталкиваются. Вынырнувшие из глубины веков, они обладают свойствами, не укладывающимися в материалистическую диалектику и противоречащими привычному порядку вещей. Кто-то закладывает такие штуковины в дальний угол, кто-то от них избавляется.

Вечером третьего дня домой к Юздовскому неожиданно заявился Валентин – сын покойного Александра Исаковича от первого брака, сменивший известную в определенных кругах, но вроде как одиозную фамилию Бернштейн и ставший не привлекающим внимания советским тружеником Николаевым.

Вид у него был затрапезный: так он маскировался от всевидящего ока ОБХСС и от хищных взглядов рэкетиров. Вначале затрапезной была только одежда, а потом под нее сами собой подогнались и манеры, и привычки, и речь.

– У меня проблемы, Феликс Георгиевич, – с порога взволнованно затараторил нежданный гость, глотая окончания фраз.