Предупредил, что может рассердить, оттолкнуть человека. И, давно догадываясь об отношениях Данилы и Наташки, спросил сестру, не знает ли она, куда исчез приезжий.
Та голову опустила. Ответила, что не знает ничего. А сама едва слезы сдерживала.
Попривыкнув к Даниле, доверять ему стала. Не дичилась, как прежде. И в ту, последнюю ночь пошла с ним к реке, ничего плохого не ожидая.
Данила положил на траву пиджак, сел с нею рядом. В тот вечер он выпил с отцом. Впервые. И осмелел. Целовал остервенело, с дрожью. Потом рукам волю дал.
— Не любишь? — Она промолчала. — Если б любила, не убегала!
— Негодяй! Свинья! Тебе ли о любви брехать? Хотел свое сорвать? В уплату за работу?
— Дура! — оборвал брань пощечиной. И, резко повернув от девушки, скрылся в темноте ночи. «Негодяем и свиньей любимых не называют. А значит, не нужен. Зачем же зря себе душу рвать?» — собирался Данила спешно.
Затолкав все барахло в чемодан, решил уйти из деревни, не дожидаясь утра.
«Хорошо, что успел за элеватор получить, документы при себе. Ничего тут не остается. Совсем ухожу. Навсегда!» Данила решительно выскочил в дверь, даже не закрыв ее на замок.
Старые адреса, полученные в зоне, помнил назубок.
"«Старался, дурак! Вкалывал! Будто для жены. И получил! Подумаешь, обидели ее! Да я за это время уже со всем городским блядвом успел бы переспать. Тут же как идиот ходил. Даже к Катьке не заглянул. Не воспользовался, когда сама ко мне пришла! А все из-за нее! Влюбился? Ничего! Вышибу из себя эту дурь, как хворобу! Не мальчик я! Каждый день скорчившись ходил после поцелунок этих, еле живой утром вставал.
А сердце, словно назло, скулило в ответ несогласно:
— Душу потерял…
К утру Данила пришел в город. Показав письмо кентов хозяину дома, сказал, от кого пришел.