– Похоже, сегодня твой больной отдаст Богу душу, – сказала пробегавшая мимо него сестра милосердия Елизавета, которую он выделял из всех других сестёр за доброту и приветливость, – всю ночь в жару метался.
– Жалко его, – Тимошка с опаской переступил порог палаты и подошёл к низкой кровати с шевелящимся на ней человеческим обрубком, ожидая увидеть на лице несчастного какую-то особую смертную печать, но, к его удивлению, больной выглядел бодро и смотрел по сторонам вполне осмысленно.
– Где я? – спросил он еле слышным голосом, больше похожим на стон.
Тимошка обрадовался: вдруг да ошиблась сестрица, и его больной с этого дня начнёт крепнуть час от часу.
– Ты, дяденька, в больнице, – он поправил мужчине одеяло и примостился на загодя поставленную табуретку, – у тебя ноги поездом отрезаны. Но ты не бойся, ты обязательно поправишься. А я тебе подсоблю и ухаживать за тобой буду.
Мужчина отвёл взгляд от Тимки и тяжело сглотнул:
– Помру я, – он помолчал, а потом хрипло добавил: – Да и поделом мне, за грехи свои погибаю.
– Не говори так, дяденька, – горячо запротестовал Тимошка, – раз ты опомнился, значит, выправишься. А ноги… И без ног можно жить да людям служить.
Лицо больного исказила мучительная гримаса.
– Зови меня Максимыч.
Он бессильно откинулся на набитую сеном подушку, прикрыл глаза и прошептал:
– Пить.
Тимка поспешно выпростал из кармана пузырёк с куриным бульоном, которым все эти дни подпаивал своего больного вместо воды. Он хорошо помнил, каким вкусным показался ему бульон тети Симы, когда он очнулся в доме Петра Сергеевича.
– Спасибо.
Мужчина одним глотком осушил бутылочку и тревожно посмотрел на Тимошку.
– Исповедаться перед смертью уже не успею… Чую, последние минуты доживаю. Так и уйду на тот свет со страшным грехом на душе. Таким страшным, что не будет мне прощения во веки вечные.
Он некрасиво скривился от боли, и около его запавших глаз появились влажные дорожки слёз.
– Послушай хоть ты меня.
Тимошка согласно кивнул и погладил мужчину своей тёплой ладошкой по заскорузлой руке с выступившими жилами.
– Родился я в слободе около Финского залива. Об отце я ничего не ведаю, а мать моя была цапкой. Знаешь, что это такое?
– Нет, дядя Максимыч, слыхом не слыхивал."
"– Был у местных баб такой разбойничий промысел – когда возы с сеном на рынок шли, бабы подбегали и цапали с телеги полные руки сена – кто сколь сумеет. Проворная цапка за день несколько мешков сеном набивала.