— Притворилась, что потеряла серёжки в канале у моста. Мол, упали, когда с милым прощалась.
Несколько человек хихикнули. Варьку Горшкову знал весь портовый район. С каким таким милым она могла прощаться? С очередным матросом за пятак?
— И что? — нетерпеливо спросил Костя-Щука, длинный и тощий, с выпученными глазами, делавшими его похожим на свою рыбью тёзку.
— А то! — Василий выдержал театральную паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием. — Старик Золотов, этот жадный пень, с гордостью показал ей всё, что за сегодня принесли.
Пауза затянулась. Василий смаковал момент, как актёр перед главной репликой.
— Восемнадцать вещей! За один день! ВОСЕМНАДЦАТЬ!
В таверне повисла тишина. Даже Толстый Карп, протиравший кружки за стойкой, замер с тряпкой в руках. Потом все заговорили разом:
— Да быть того не может!
— Врёт твоя сеструха!
— Восемнадцать⁈ Я за неделю столько не нахожу!
Семён стукнул кружкой по столу. Звук прокатился по таверне как выстрел.
— Это ещё не всё. Варька списочек переписала, пока старик за чаем ходил.
— Которое мы неделю искали! — взвыл Костя. — Она мне полтинник за него обещала! Я всё дно у прачечной обшарил, каждый камень перевернул!
— И перстень купца Рябова с рубином, — продолжил Василий, загибая пальцы. — И медальон какой-то дамы с Дворянской улицы. И даже золотые часы!
— Золотые⁈ — Митька Свисток, самый молодой из присутствующих, аж подпрыгнул на месте. — Да за такую находку можно месяц жить не тужить!
Федька слушал молча, медленно потягивая своё скверное пиво.
Обычный ныряльщик методично прочёсывает дно, квадрат за квадратом, запоминает течения, изучает рельеф. Это ремесло, которому учатся годами, передавая секреты от отца к сыну. А Ключевский просто нырял и доставал.
"— Мой племянник тоже подтверждает, — вступил Митька, тревожно теребя кружку. — Видел в лавке кольцо прачки. Она там чуть не плакала от радости.
— Моя жена тоже ходила поглазеть, — добавил кто-то из дальнего конца стола. — Говорит, там очередь с утра! Люди заявки пачками несут!
— Скоро мы вообще без работы останемся! — Щука вскочил, размахивая руками.
Старший Горшков повернулся к Федьке:
— Эй, Налим! Ты же у нас лучший был.