Мы поравнялись!"
"Я видел лицо Кузьмича в профиль. Вся кровь отлила от щек, оставив землистую бледность. Глаза выпучились как у рыбы на берегу. Он дернул рычаг газа до упора, но больше мощности взять было неоткуда. Два промышленных камня работали на пределе, движитель ревел как раненый зверь.
Сорок метров. Я впереди на полкорпуса.
Тридцать. Корпус.
Двадцать. Полтора корпуса.
Вода под нами кипела от скорости. Лодка тряслась и вибрировала, грозя развалиться на части. Где-то что-то скрипело, трещало. Но держалось.
Пять метров.
Три.
Два.
Один…
Мне пришлось создать перед носом нашей лодки водяной щит, невидимую подушку из уплотненной воды, чтобы плавно замедлить её. Без этого мы бы врезались в причал и разлетелись в щепки. Лодка легко, словно кокетливо клюнула доски причала и безмятежно закачалась рядом с ним. Словно это вовсе не она вытворяла сейчас всё это безобразие на воде.
Нет, что вы. Она приличная прогулочная лодочка. Разве она так может?
На мгновение повисла тишина.
А потом грянуло.
Толпа взорвалась ревом, как будто полсотни людей одновременно сошли с ума. Те, кто поставил на аутсайдера, обнимались и плясали. Выигрыш один к пятнадцати! Один рубль превращался в пятнадцать, десять — в полторы сотни, а сотня…
Те, кто ставил на Кузьмича, ругались, но даже в ругани слышалось восхищение. Такого финиша не видели годами.
Волнов сидел на дне лодки в позе эмбриона. Лицо было такого интересного зеленовато-белого оттенка, какой бывает у прокисшего молока. Но глаза горели безумным восторгом.
— Мы… мы… — он пытался что-то сказать, но слова не шли.
— Живы? — подсказал я.
— Живы! — он расхохотался истерическим смехом. — Живы! И выиграли!
Он снова принялся хохотать, потом всхлипнул, потом снова рассмеялся. Эмоции переполняли старика.
Катер Кузьмича подошел к причалу через полминуты.
Добролюбов спустился на берег первым. Медленно, величественно, как полагается судье состязаний, которому полагается подвести итог. Купец ступил на причал, отряхнул невидимые пылинки с сюртука.
Кузьмич вылез следом. Открыл рот, закрыл. Снова открыл.
— Это… это жульничество! — наконец выдавил он.