Но Гордин вошел, потрогал чайник, стоящий на газовой плите, взболтал его. Чайник был практически пуст, его давно не грели. На вешалке висели куртка и пальто, на обувной полке – несколько пар дамских ботинок. Выстраивать логическую цепочку было не из чего. Невозможно было сказать, ночевала ли хозяйка дома.
– На выход, только время теряем, – проворчал Гордин, выбираясь на крыльцо. Микаэла пронзительно смотрела ему в глаза, мяла пальцы. – Все в порядке, – успокоил ее майор. – В отличие от господина Эггера, Лаура Штейнер, по-видимому, жива.
– Командир, эта дамочка может сидеть в управе и спокойно заниматься делами, – проворчал Зинченко. – Ее там не было два часа назад, но уже могла прийти. Просто задержалась. Мы ее ищем, рисуем страшные картины, а она там в ус не дует.
– Не разделяю твоей уверенности, Алексей, – вздохнул Гордин, – дамочка может быть где угодно, но в доме ее утром не было. Обычно люди пьют чай перед работой, а к ее чайнику со вчерашнего дня никто не прикасался.
Свечников докурил сигарету, собрался, как и положено, выбросить окурок под ноги, но смутила чистота на тротуаре. Помявшись, он добрался до ближайшего мусорного контейнера, открыл крышку, чтобы бросить туда окурок, и отшатнулся, переменившись в лице…
– Вот же черт… Смотрите, товарищ майор…
Екнуло сердце.
Находка была жуткой. Женщина лежала в мусоре, одетая в глухую ночную сорочку, ноги были подогнуты, позвоночник искривлен.
– И зачем ее выбросили? – пробормотал, спотыкаясь, Романчук.
«А день ведь начался», – отметилось в голове.
Андрей отвел Микаэлу к машине, усадил на заднее сиденье, поддержав под локоть, вернулся к своим. Офицеры жадно курили.