Он уже точно знал, что все те мечты и надежды, которыми он жил с двадцатого года, с Новороссийска, потерпели крах. Мечтами этими была вся его жизнь. Я свет руками заслоню и буду плакать долго, долго, припоминая вечера, когда не мучило «вчера» и не томили цепи долга… Как это просто, подумал он о своей судьбе уже без всякого сожаления, и как невозможно сложно! Но все мог разрешить один выстрел. Отстать от группы, забраться в какой-нибудь овраг, в болото, чтобы и не нашли… Чтобы не таскали потом никому не нужное тело в качестве чьих-то доводов и оправданий… Тело пускай расклюют птицы и объедят звери.
Его окликнули из головы колонны. Снова послышался гул авиационных моторов. Он оглянулся и вздрогнул: в березняке, мелькая серыми яблоками крупа и седыми космами неопрятной гривы, которую, видимо, давно никто не подрезал и не расчесывал, шел его Буян.
– Вы куда, господин майор?! Там болото! Прорва! – крикнул ему курсант, ехавший следом.
Радовский соскочил с седла и с трудом высвободил из стремян ноги в тот самый момент, когда конь под ним провалился и стал быстро оседать в болотную жижу.
– Панченко! Быстро! Подсунь под передние ноги жердь!
– Под пах! Чтобы не провалился дальше!
– Веревку давай! Веревку!
– Эх, мать вашу ети! Куда ж попер!
Кто-то из курсантов вытолкнул его из воды на сухое. Толкнули так, что он поскользнулся и едва не упал. Мелькнули чьи-то остановившиеся глаза, в них неприязнь, почти злоба. Люди жалели коня, которого он чуть не утопил.