– Привязывай крепче! Крепче! Чтобы не соскочила!
– Но, пошла! Пошла, милая!
Коня через минуту вытащили из болота. Кто-то из курсантов принялся мыть его, смывать с боков и ног болотную слизь и ил. Конь еще дрожал, когда Радовскому подали стремя.
– Садитесь, господин майор. – Голос сухой, как отмершая береста, безучастный."
"Глаза курсантов были уже спокойны. В них он читал выражение прежней покорности и готовности выполнить любой его приказ. Они спасли своего товарища. И себя тоже. Движение возобновилось.
– Уходим, уходим! – торопили друг друга его люди. И Радовский понял, что это «Уходим!» адресовано именно ему больше, чем кому бы то ни было.
…И не томили цепи долга.
Позади послышалась стрельба. Началась она одиночными винтовочными выстрелами. Потом в дело вступили автоматы. И ППШ, и МР40.
…Когда не мучило «вчера» и не томили цепи долга.
Он вспомнил Аннушку и Алешу. Нет, вначале он мысленно позвал к себе сына. И тот явился, радостный, со светлой головенкой и материными глазами, хотя Аннушка всегда твердила, что у сына его глаза.
Заработала рация, включенная на прием. Обер-фельдфебель Гейнце сообщал, что его посты видят над лесом западнее и северо-западнее хутора Малые Васили сигнальные ракеты, что минометная батарея готова открыть огонь и что нужны уточненные координаты.
– Срочно передай, что ракетами себя обозначает и наша группа, и противник. Чтобы не ударили по ракетам.
«Вас поняли.