И не вздумай возвращаться. Видишь, что тут творится.
Она легко запрыгнула в лодку. Разведчики из группы лейтенанта Васинцева тут же оттолкнули перегруженное суденышко, предоставляя его судьбе и лодочнику. Плоскодонки неслышно ушли в прозрачную ночь.
Раненые были отправлены. Оставшиеся на западном берегу вздохнули с облегчением и принялись отрывать окопы.
Бой на юго-востоке, в стороне хутора, затих. Лишь через равные промежутки времени оттуда доносилась перекличка двух пулеметов. Вначале торопливо отстукивал тремя-пятью патронами немец, ему через две-три секунды тем же, только пореже, отвечал «максим».
Воронцов лег под ореховым кустом и затих. Ему, как когда-то осенью под Юхновом, после первого боя, захотелось вдруг исчезнуть, раствориться, стать частью леса, травой, побегом пахучей крушины или жимолости, затеряться среди мельчайших капелек тумана, который наползал с протоки, заполнял лес, глушил звуки и делал окружающий мир нереальным, придуманным кем-то для какой-то чудовищной забавы. Даже утки на болоте затихли.
– На вот, гостинец тебе от дяди Кондрата. – И Иванок воткнул в землю прямо возле его глаз малую пехотную лопату.
Вот это настоящий боевой товарищ, с благодарностью подумал о Нелюбине Воронцов и вдруг поймал себя на мысли, что завидует старику. И тому, что он уже, должно быть, скоро будет на своем берегу, и тому, что поедет домой… О друге вот позаботился, свою лопату мне оставил. Значит, не собирается в батальон возвращаться.
– А ты? – спросил он Иванка.
– У меня своя есть.
Окоп для солдата – дело привычное. Чаще всего даже – желанное. Воронцов тоже быстро отрыл неглубокую ячейку.
"– Чем это так сильно пахнет? – И Иванок беспокойно высунулся из тесного ровика и покрутил головой.
– Черемухой.
– Точно. Отвык. Забыл ее запах. А ты, Сашка, наверное, все про свою Зинку думаешь?
Воронцов усмехнулся.