И тоже спросил:
– А ты?
– Нет, я больше о сестре думаю. Жива ли она? Если жива, то как ей там? Это ж ведь все равно что в плену. И зачем мы пленных берем? Нет, я понимаю, когда «языка» надо захватить. Допросить, вытащить из него все, что он знает. «Язык» есть «язык». А в бою? В бою мы их зачем берем? Ведь до боя они сдаваться и оружие бросать не хотят. А когда штык под ребро подведешь, тут сразу – «хенде хох».
– Иванок, расскажи что-нибудь о Прудках. Только потише.
– Вот и ты жалеешь проклятых, – вздохнул Иванок, не находя сил отвлечься от своих тяжелых, как болотный туман, дум.
– Да не жалею я их. Но, понимаешь, Иванок, все мы на войне – солдаты. И стреляем друг в друга только в бою. А убивать пленного… Это ниже достоинства любого солдата. Тем более офицера.
– А чувство мести? Отомсти!.. Тогда зачем нам каждый день об этом говорят?
– Правильно говорят. Мсти в бою.
– Так в бою и надо их шлепать. Всех! Всех подряд!
– И тех, кто руки поднял? Оружие сложил?
– Оружие сложил… Эти слова для книжек.
– Это – преступление.
– А если мы до Германии ихней доберемся, думаешь, не будет того, что они у нас творили? И разве это не будет справедливой местью?
– Нет, это будет тем же варварством. Мы не должны уподобляться им. Мы должны вернуться с этой войны другими.
– Какими? Правильными? Вот я, к примеру, сестру должен найти. А найду ли я ее? И как я на их сестер должен смотреть, если с моей Шуркой что случилось?
– Успокойся, Иванок, мы же еще не в Германии.
– А до Германии отсюда уже не так и далеко. Я смотрел по карте. Командование технику понагнало. Как прошлым летом. Видать, скоро двинем вперед основательно. Вот почему я на тебя злился, что ты не отдал мне Кличеню. Если бы я его – своими руками… Мне б теперь легче было.
– Как бы я тебе его отдал? Кличеня на меня вышел.
– Все равно. Его должен был я застрелить.
– Кличеня не немец.