Екименков стоял возле крыльца. Одной рукой он придерживал винтовку, а в другой дымилась самокрутка.
– Ну? Никого?
– Никого. Тихо.
– Примак этот, гляжу, знакомый ваш? – кивнул на дверь фельдшер.
– Знакомый. В сорок втором вместе из окружения выходили. Летающий стрелок Ил-2.
– О! Фигура! Как же он тут оказался?
– Сбили. Тут, недалеко.
– А из окружения с ним где выходили?
Воронцов смотрел на Екименкова, рассеянно отвечал на его вопросы и думал совершенно о другом. Но когда фельдшер повторно спросил о выходе из окружения, Воронцов насторожился.
– Слушай, Екименков, давно у тебя хотел спросить, кто у нас в роте к Лозовичу бегает? Не знаешь?
Лейтенант Лозович в полку исполнял обязанности начальника особого отдела. В каждой роте и в каждом взводе у него были «свои» люди. Те, кто докладывал о настроениях солдат и командиров. Какие разговоры ведут солдаты в окопах, кого ругают, что пишут из дома… Когда стояли под Дебриками, несколько раз Воронцов видел в окопах младших лейтенантов, дознавателей полковой контрразведки.
Фельдшер выслушал вопрос своего ротного как долгожданный. Затянулся крепким табаком, старательно добивая слюнявое колечко, так что оно вдруг лопнуло и посыпалось вниз горящими искрами, и сказал:
– Знаю. Чего ж не знать.
– Кто?
– Да я и бегаю. Только не бегаю, а хожу. Раз в две недели.
Воронцов не ожидал такого откровения Екименкова и вначале опешил. Тот, видать, почувствовал его замешательство и покачал головой:
– Мои обстоятельства вам известны. Попробуй откажись… Между прочим, лейтенант Лозович каждый раз спрашивает о вас. Теперь я понимаю, почему. Окружение… Эх, будь она проклята, эта война! – вздохнул фельдшер.