Воронцов сошел с тропы, поискал, где вода почище, повесил ППШ на березовый сук и умылся. И долго потом еще шел замыкающим и плескал в лицо холодную воду.
Когда уже подошли к полю и просеке, на которой их должна была ждать основная группа, севернее, километрах в двух, началась стрельба. Они вошли в сосняк. Опустили носилки в заросли черничника и замерли.
– Похоже, не наши. – Кондратий Герасимович стащил с головы потный капюшон, прислушался.
– На соседнем опорном пункте.
– Там же наши! – встрепенулся Екименков.
– Судя по карте, да.
– Кто тут теперь где, не поймешь. И свои могут обстрелять.
Капитан Гришка разглядел их в бинокль как раз в тот момент, когда в стороне Закут заработал «максим». Прозрачный лес, еще не набравший листвы, не глушил звуки, вода отражала их, и пулеметная очередь слышалась отчетливо, как будто огневая точка находилась неподалеку, не дальше конца просеки, метрах в трехстах.
И вот, наконец, возвращался Воронцов со своей группой.
– Акулич! – окликнул он младшего лейтенанта. – Иди-ка встреть. И будь осторожен. Их почему-то пятеро.
– Один на носилках, – уточнил Акулич.
– Вот именно. Что там у них произошло? Смирнов! Баранов! Прикройте Акулича!
Когда группа Воронцова благополучно миновала просеку и младшие лейтенанты опустили носилки к ногам Гришки, в лощине, где они остановились на привал, установилась тишина. Воронцов вместо доклада наклонился к раненому летчику, расстегнул его куртку, и все, сгрудившиеся вокруг носилок, увидели капитанский погон с «крылышками» возле пуговицы и Звезду Героя Советского Союза над клапаном нагрудного кармана.
– Это кто, капитан Линев? – наконец прокашлялся Гришка и взял из рук Воронцова планшет с документами.
– Да, он самый. Вот тут все его документы. Карта, офицерское удостоверение, летная книжка, личное оружие. Все цело.
– А почему «батя» не сказал, что Линев – Герой Советского Союза?
Воронцов выждал паузу и, понимая, что вопрос командира группы был адресован скорее самому себе, сказал:
– Ты же нам тоже не все говоришь.