Гришка только скользнул по лицу Воронцова взглядом и спросил:
– Что с ним? Что-нибудь серьезное?
– Голень задета. Кость вроде цела. Опухоль начала спадать. Надо поменять бинты. В пути не до того было."
"– А где самолет? – О главном, для чего они сюда пришли, в эти нескончаемые болота, капитан Гришка спросил, даже не взглянув на Воронцова. Он сидел на корточках возле летчика и разглядывал содержимое его планшета. Все заметили, как напряглась его спина.
Значит, главной целью их рейда сюда, за линию фронта, был все же самолет.
– Самолет находится там, где упал. К нему мы не подходили. Времени не было.
– Он что, спит? Или потерял сознание?
– Я думаю, что ему нужна срочная медицинская помощь.
– А твой коновал что? Он смотрел его?
– Смотрел. И сказал, что нужно переправлять в госпиталь.
– Увидел Звездочку, и руки затряслись? Так?
– А у тебя не трясутся?
– У меня перестанут трястись, когда мы самолет найдем. Но тебе, Воронцов, и твоим ребятам, если дело сделаем до конца и чисто, ордена обеспечены. Это вам я говорю, капитан госбезопасности Омельченко.
Так Воронцов впервые услышал фамилию капитана Гришки. Настоящая это его фамилия или нет, никто из них не знал. В Серпухове, в госпитале, насколько Воронцов помнил, Гришка назывался другой фамилией. Ладно, Омельченко так Омельченко.
Тут же сели совещаться. Капитана Линева вместе с документами решили переправлять через линию фронта, не медля ни минуты.
– Кондратий Герасимович, летчика повезешь ты. – И капитан Омельченко по своему обыкновению несколько секунд неподвижно смотрел на Нелюбина, и эта пауза усиливала, утверждала его приказ в той незыблемости, которую не смеет уже поколебать никто.
– Ясна.
– Но это еще не все.