Пора бы уже письму прийти, а его все нет. Что там? Сердце каменеет от разных думок. Сны снятся разные… Один другого страшнее. А что подполковник сказал?
– Он сказал, что, если операция пройдет успешно, будет хлопотать о досрочном присвоении нам очередных воинских званий."
"– Ну вот! Это ж не отпуск! Звание, ектыть… На что мне капитанская звездочка? Это тебе – служить. Тебе от капитана до генерала поближе будет. А мне…
– Вот ты свою звездочку на отпуск и обменяешь.
– Обменяешь… Армия – это тебе не базар. – И задумался.
– Думаешь, это он тут кружит?
– Он. Вспомни, как мы возле Варшавки от него бегали. Те, которых ты пострелял тогда на опушке, точно так же были одеты. Смекаешь?
– Уже совсем к границе их придавили, а они все на что-то надеются. Не понимаю.
– Советская власть им сильно навредила. У кого хозяйство порушила, кого в Сибирь пихнула с путевкой на десять лет. У таких, как господин Радовский, имения отняла.
– А если война нас друг против друга поставила?
– Тогда – кто кого. Мы с тобой уже знаем, что он тут. А он? Как думаешь?
– Ты хорошо его прикопал?
– Прикопал… – И Нелюбин оглянулся на Воронцова, вздохнул. Тот не выдержал, отвел взгляд и невольно посмотрел на рукоятку трофейного кортика, выглядывавшую из голенища сапога.
– Живого ж закапывать не будешь…
Некоторое время молчали.
– Ох, придется нам с тобой, Сашка, на Страшном суде!.. Я вот иной раз начну вспоминать своих… Мертвые сами в душу лезут… И – не могу. Одного, другого, третьего вспомню, а дальше – забыл… Вот теперь еще и этот будет сниться.
– Брось, Кондратий Герасимович, рано нам с тобой об этом думать. Душу свою сокрушать убитыми будем после победы. Когда до Берлина дойдем и домой всех наших пленных вернем. Если доживем до того дня. А сейчас… Мы с тобой не на большой дороге, а на войне. Товарищей в беде не бросали. Чужих орденов не носим. Солдат своих не объедали.