За их спины не прятались.
– Да это так, Сашок. И трохвеев не насобирали. Вот все мои трохвеи! – И Кондратий Герасимович потряс содержимым своего вещмешка. – У тебя-то, видать, не больше? Связка писем да запал для гранаты. А? Теперь вот еще новые портянки… – И Нелюбин снова сощурился, вытер со лба дождевые капли, накопившиеся в глубоких морщинах над бровями и переносьем. – И шрамы мои опять чешутся. Или к дождям беспросветным. Или к бою. И ты вон за автомат принялся… Что ты его протираешь, он и так у тебя чистый.
Воронцов посмотрел на свой автомат и снова начал полировать его промасленной тряпицей.
Когда Кондратий Герасимович увел свою группу в сторону перехода, Воронцову снова вспомнилась брошенная в спину фраза: «… добивать своих повели». Кого он, Воронцов, повел добивать в Чернавичскую пущу? Екименкова? Добрушина? Колобаева? Или Егорыча? Да и Кондратий Герасимович, скорее, сам полезет на рожон, чем подставит кого из своих подчиненных. Вот и портянки мне свои отдал, добрая душа.
«Добивать своих повели…» Эх, сволочь!.."
"Почему мне все время приходится оправдываться, подумал Воронцов. И перед кем? Ведь он даже не увидел того, кто бросил им вслед ту несправедливую фразу. А это означает, что оправдываться теперь все равно придется. Сколько жить, столько и оправдываться. И вдруг Воронцов подумал, что, возможно, тех обидных слов, которые он явственно услышал в деревне во время выхода батальона из деревни, никто и не произносил, не бросал им в спину, что они, те слова, ему просто почудились, погребтились, как сказал бы Кондратий Герасимович.