Я неторопливо вылез наружу, прикрывая собой от грифонихи главного фурия, если можно так выразиться. Куся смотрела неодобрительно. Как собака, которая зашла на кухню и обнаружила, что пьяный хозяин ест из ее миски.
— Так, иди сюда, — поманил я ее пальцем. — Это друг. Понятно?
Гриша, у которого в одной руке была скалка, а во второй крышка от кастрюли, даже икнул от удивления. Но молодец, ничего не сказал. Митя тоже не горел оценить мою мерцающую дипломатию.
— Куся, это понятно? — повторил я.
Грифониха медленно приблизила клюв к моей ладони.
— Гриша, открой Кусе и покорми ее. Всю ночь сторожила. Даже боюсь уточнить, что она сейчас больше хочет сделать — поесть или сходить за баню.
Сам я опустил перепуганного Парамона обратно в погреб и закрыл за ним крышку.
— Так, Митя, а что, Зоя сегодня так и не выходила из своей комнаты?
— Нет, дяденька. Мы стучались, говорили, чтобы кушать шла. Вообще не отвечает.
Вот теперь мне стало по-настоящему не по себе. Я подошел к двери и постучал.
— Зоя, ты как там?
Ответа, само собой, не было. Я вообще, конечно, за личные границы и все такое, но в данный момент шел вопрос о жизни человека.
В комнате было прохладно из-за открытого настежь окна. И пусто. Вещей девушки не оказалось, что меня напрягло еще больше. Разве что на кровати лежал сложенный лист бумаги:"
"'Матвей, извини, но твоя жизнь мне не нравится и так жить я не хочу. За меня не беспокойся, мне теперь ничего не угрожает.
p. s. Позаботься о Кусе'.
Я сел на кровать, немного растерянный и до сих пор не понимая, что я чувствую — горечь или облегчение.
Эпилог
Дед, кряхтя, поднялся на четвертый этаж. Старость, сколько бы хиста ни плескалось в его теле, давала о себе знать. Старость — самая неумолимая болезнь человечества, от которой не было излечения.