Она что, подслушивала за дверью?
Валентина, словно прочла мои мысли и сказала:
— Простите, Тамара Юрьевна, проходила мимо и услышала ваш разговор.
Ага, за плотно закрытой дверью. Но я лишь ей улыбнулась, потому что Матвей под гнётом двух женщин сдался.
— Хорошо. Но если Руслан Германович будет сердиться и наказывать меня одного, то я ему сдам вас обеих.
— Ой, напугал, — хохотнула Валентина. — Смотри, в штаны от страха не наложи.
Я улыбнулась и произнесла:
— Спасибо.
— Когда поедем? — поинтересовался Матвей голосом несчастного.
— Прямо сейчас, — сказала ему и протянула листок с точным адресом, который переписала с конверта. — Но по пути заедем в цветочный магазин и кондитерскую.
Кстати, насчёт письма от деда Руслана. Там действительно было приглашение — простой лист бумаги, вырванный из тетради в клетку и острым почерком на нём, было выведено несколько строк:
«Руслан, приглашаю тебя на свой восемьдесят восьмой день рождения. Очень жду тебя и скучаю.
Дед Фёдор».
* * *На краю небольшого городка стоял старый, полуразвалившийся и покосившийся от времени деревянный дом.
Вокруг уже давно выросли богатые коттеджи, с ухоженными дворами и припаркованными рядом сияющими на солнце автомобилями. И только этот дом выбивался из общей массы и словно служил укором окружающему богатству.
— Тамара Юрьевна, я пойду с вами, — сказал уверенно Матвей. — Мало ли что или кто там внутри. Собака злая или свихнувшийся дед с топором.
Да, Матвей был прав.
Матвей шёл впереди меня и нёс цветы, а я торт.
Он постучал в калитку несколько раз и крикнул:
— Эй, хозяин! Принимай гостей!
Ответом была тишина.
— Дома есть кто?
Никто не спешил открывать. А вдруг с ним что-то случилось?
— Постучи и позови ещё раз, — попросила я Матвея. — Он уже старый и может просто не слышать.
Матвей забарабанил по калитке с такой силой, что зазвенели заржавевшие металлические петли и наконец, мы услышали голос:
— Ну кто там ломится? Опять хотите денег предложить за мою землю? Не отдам вам ничего, сукины дети.
Послышался звук открываемой щеколды и старая дверь отворилась, являя нашим взорам усталого, измотанного жарой и жизнью старика. Он был одет в такое тряпьё, что даже бомжи бы побрезговали такую одежду на себя надевать. Но рваное тряпьё было чистым.