А та вдруг привлекла её к себе и похвасталась соседке - той, что лежала у самой двери: ""Смотрите, у меня доча какая! Вы ещё внучки не видели! Правда, папа вот у малышки подкачал!"""
"Но Марина тут же простила ей все: все, что услышала сейчас, и все, что ещё предстояло услышать в оставшиеся дни. В оставшиеся дни... Ей казалось, что она осталась на перроне, а мама уезжает на поезде. Куда идет поезд неизвестно, и непонятно, что теперь делать. Кричать? Бежать за поездом? Ломать ногти и сдирать кожу о холодную сталь обшивки вагонов?
Дома она плакала.
""Надежды нет. Никакой. Не понятно, почему она не пришла раньше. Хотя...""
Это ""хотя"" было самым страшным. Оно означало, что ""поздно"" наступило не вчера, не позавчера и даже не месяц назад, и что красная точечка на шкале надежды стоит не возле ""нуля"", а где-то на оси отрицательных чисел.
Мама скоро перестала есть. Совсем. А она все равно каждый день упрямо носила ей куриный бульон, яблоки ""Голден"", манную кашу в термосе и протертую до консистенции детского пюре телятину. Но однажды Марина пришла, а мамы не было. Нигде. Ни в палате, ни в туалете, ни в коридоре. Сначала она подумала, что её увели на какие-нибудь анализы или процедуры, однако, соседка сказала, что Ольга Матвеевна надела кофту и рейтузы. Пальто осталось в гардеробе вместе с войлочными сапогами, но мама не вернулась ни через полчаса, ни через час.
Ее искали. Сначала одна Марина. Потом персонал. Потом даже милиция. Не нашли. И психотерапевт, высокая черноволосая женщина в короткой стрижкой, нехотя сообщила: ""Да, могли произойти изменения в психике. Больные подвержены... Это возможно. Изменения могут быть необратимыми"". ""Что уж ей оставалось?"" - утешил лечащий врач.
И дома стало совсем пусто...
- Да... Без Олюшки у них дома стало совсем пусто, - бабуля поднесла недовязанный носок близко к глазами, с минуту всматривалась в переплетение петель и отложила его на стол. - И после того, как Андрей-то исчез, нерадостно было, а тут и вовсе...