Теперь все её домыслы об отравлении Юрии Васильевиче получат подтверждение и более того, допрос поможет явить всю картину вредительства целиком. А она велика!
Попрощавшись с «Вепрями» и Гаврилой, Евдокия торжественно вручила награду Гришане с его ребятами. Пусть они все боевые холопы, а значит, живут на полном обеспечении, но у каждого была своя зазноба, которую надо баловать, и увлечения. Тот же буер, будь он неладен, запал в душу Грише и не отпускает.
Вернувшись в дом, Дуня села за стол и начала писать своё письмо Ивану Васильевичу.
Не посмеётся ли над ней Иван Васильевич, когда прочтёт, что она связывает пойманного старика с тем старцем, который давеча прославился творением чудес на Москве и ругающем достижения лучших людей княжества?
Не сочтёт ли князь неважным подслушанный Карпушкой разговор на постоялом дворе между двумя иноземцами? По её мнению, их осведомленность и негативный настрой никак не вписывался в интересы простых торговцев.
А ещё Дуня в своем письме спросила у князя, почему кого-то больше всего обеспокоило не усиление дружины или укрепление стен городов, а развитие лекарского дела, устройство общего образования, достижения молодого Кошкина-Ноги. И не смогла не упомянуть, что старик знал её, и когда увидел придуманную ею лодку с парусом, двигающуюся по льду, то его взгляд изливал ненависть.
«…боюсь я, княже, что оклевещут меня перед тобою! Но знай твердо, что ничего не замышляла и никуда бежать не собиралась и… даже не знаю, чего ещё не делала из того, что мог измыслить тот коварный старик…»
Дуня представила себя оклеветанной и так ей жалко себя стало, что готова была разрыдаться и, если бы не устала, то поплакала бы.
С тоской посмотрев на лежанку, она вернулась за стол и вновь взялась за перо. Ивана Иваныча уведомила о вражеском воздействии на умы людей исподволь и что этого более нельзя допускать, а княгине расписала, как злодей хитро воспользовался мечтами Глафиры и что жизнь Юрия Васильевича чуть не оборвалась из-за жадности обычной крестьянской жёнки.
Милослава несколько раз заходила в светлицу к дочери, но видя, что та пишет письмо, уходила. А потом и вовсе по её примеру села отписать подругам, чему была свидетелем.
На следующий день все встали поздно.