Бойцы Истомина ведут наблюдение, Юра и Андрей спускаются в погреб. Темно и опасно. Парни стоят с минуту. Глаза привыкают к полумраку.
– Ого, всё-то мы не унесём, – говорит шёпотом Коваль.
– Жадность фраера, сам знаешь, – отвечает ему Соломин. – Компот не бери, бери варенье, соленья – и уходим.
Банки по одной принимают из погреба. Кто-то из контрактников нашёл сумку-сетку. Кто-то что-то несёт в руках. Уходят, приближаясь к бетонке, ускоряя шаг. Вот оно, кладбище. На кладбище почти как дома.
В эту секунду раздаётся громкая автоматная очередь.
Он лежит на краю обочины, развернувшись лицом к дому. Видна лишь рука и часть головы с россыпью светлых волос. Андрей, размахнувшись, бросает дым, но недобрасывает. Дым падает на середине бетонки, между бойцами и раненым. Кто-то истошно орёт о том, что нужна броня и подойти им не дадут. С позиций прибегает взмокший Киря. Оценив обстановку, бежит назад. Противника никто не видит, но стреляют все.
"Позади бойцов ревёт БМП. Вылетает, с визгом царапая бетон тяжёлыми гусеницами. Броня закрывает Соломина, и парни загружают его в десант машины. Живот и правая нога в крови. Лицо бледное. Место, где он лежал, окрашено тёмно-красным. Пехотинцы отходят медленно, прячась за бронёй и отстреливаясь. Входные ворота завода открыты. Там столпотворение. Долго решают, ждать ли машину медицины или везти самим. Везём сами. Юра умер, не доехав до медсанбата. Пробиты печень и лёгкое.
В комнату к нам с Казаком вбегает Коваль, ходит из угла в угол и почему-то улыбается. Глаза бешено вращаются, руки трясутся, в словах, кажется, нет смысла. У парня шок, и я протягиваю ему кружку с водой. Он пьёт и громко стучит зубами, разливая жидкость по подбородку. Мы с Юрой синхронно суём ему папиросы в рот. После двух глубоких затяжек боец успокаивается и начинает тихонько плакать. Слёз почти не видно на его грязном лице. Мы садимся рядом и молчим.